ЦЕРКОВНЫЙ ГОД >> ПУБЛИКАЦИИ

Службы Страстной седмицы

Службы Страстной седмицы — это самые лучшие службы из всего церковного года. Думаю, что люди вообще не создали ничего лучше, чем Страстные службы. Это самое прекрасное, самое глубокое, самое талантливое, самое Боговдохновенное из всего, рожденного человеческим гением.

Если эти службы совершаются благоговейно, если человек старается в них участвовать осмысленно, то они перенесут его в ту реальность, которая явилась на земле две тысячи лет назад, помогут вместе со святыми, вместе с Божией Матерью и апостолами, пройти путь страданий Христа и встретить Светлое Христово Воскресение.

Протоиерей Владимир Воробьев.

Владимир Легойда о стереотипах, религиозной безграмотности и неудобном Евангелии

Владимир Легойда о стереотипах религиозной безграмотности и неудобном Евангелии3 апреля в рамках проводимого Патриаршим центром духовного развития молодежи при Даниловом монастыре общедоступного православного лектория в Центральном доме журналиста состоялась лекция «Церковь в медиапространстве» председателя Синодального информационного отдела Русской Православной Церкви Владимира Легойды.

Слушать аудиозапись:

Текст выступления:

«Меня напугали страшным словом «лекция», но я очень надеюсь, что мы скоро перейдем к диалоговой форме, — с этого пожелания Владимир Романович начал свое выступление. — Я сюда пришел не вещать, а поделиться тем, что меня волнует, что является важным для меня не только как председателя отдела, но и как для верующего человека».

Отношение иерархов к домам терпимости и другие манипуляции

Многие проблемы по теме «Церковь в медиапространстве», по предположению главы СИНФО, описываются известным анекдотом:

- Папа Римский прилетает в какую-то страну с официальным визитом. Сходит по трапу самолета, его ждет пресса, он подходит, и ему задают первый вопрос: «А как вы относитесь к тому, что в нашей стране до сих пор существуют дома терпимости?» Папа отвечает вопросом на вопрос: «А что, у вас до сих пор существуют дома терпимости?»

В этот же день многие газеты выходят с заголовками: «Первое, что спросил Папа, ступив на нашу землю: Есть ли у вас дома терпимости?»».

- С таким моментом перетолкования, манипуляции со стороны журналистов, — сделал вывод Легойда, — в нашей работе приходится регулярно сталкиваться. Я намеренно взял пример со стороны, но за три года нашей работы у нас накопилось на небольшую книжечку подобных примеров. Мы можем вспомнить много историй, как неожиданным образом слово, сказанное кем-то из представителей Церкви, архиереем, Святейшим Патриархом, перетолковывается. И это составляет одну из основных сложностей в работе.

Блоги меняют мир, но не Церковь

Если говорить чуть более основательно о том, что происходит в общественном и медийном пространстве — мы с вами являемся творцами этого медиапространства.

Я помню, лет десять назад в МГИМО начали защищаться дипломные работы и кандидатские диссертации, связанные с интернет-пространством. Когда в первой работе рассматривались средства массовой информации, произошел жаркий спор — как мы можем всерьез говорить, что это, эти блоги как-то пересекаются со средствами массовой информации, как их можно сравнивать?

А сегодня мы видим, что многие профессиональные журналисты получают первичную информацию из блогов. Мы сами уверенно говорим: «ЖЖ умирает, все переходят в Фейсбук».

То есть это стремительно меняющиеся технологии, стремительно меняющие мир коммуникации, ставящие перед нами вопросы, на которые сложно ответить, потому что похожих ситуаций не было.

Иметь основанием Христа

С другой стороны, отметил председатель СИНФО, для служения Церкви никаких фундаментальных изменений не произошло.

Проповедь апостолов была рассказом о факте Воскресения Христова, была узнаванием этого факта для людей, к которым она была обращена. Так и сегодня наше присутствие в мире медиа во многом является свидетельством об этом факте.

«Издание, которое претендует на название христианского, должно быть христоцентричным», — процитировал Владимир Романович слова главного редактора журнала «Альфа и Омега» Марины Андреевны Журинской.

Я помню, на одной дискуссии один человек, выступая в полемике, сказал: «Когда я читаю православные издания, я понимаю, что могу почерпнуть оттуда много о величии России, об истории, о культуре, но очень редко встречаю что-то о Христе».

Это серьезный вопрос. Ответ на него не означает, что нужно на каждой странице писать «Христос». Он означает, что наше свидетельство, наше присутствие как христиан должно всегда иметь основанием Христа и конечной точкой свидетельство о Христе, иначе все это не имеет смысла.

Владимир Легойда рассказал, что сегодня же Святейший Патриарх Кирилл, открывая заседание Высшего Церковного совета, сказал, что в христианском служении главным является послание о спасении, а все остальное — вторично. Без него оно перестает быть христианским.

-Это не значит, что мы не думаем о мире технологий. Но есть сердцевина любого христианского служения, которое не может меняться.

Что мы можем показать миру?

-С точки зрения общественной ситуации — я даже не беру конфликтную и напряженную ситуацию последних месяцев, в ней как раз есть ощущение чего-то спланированного, — мы должны понимать, что контекст, в котором мы находимся, очень непростой.

У меня был разговор с одним нашим архиереем, в котором он сказал, что в начале 90-х годов, когда мы выходили из советского времени, Церковь вызывала недоверие по атеистической инерции, но воспринималась как пострадавшая сторона. На волне отказа от того, от чего мы хотели отказаться, Церковь имела некий кредит доверия. Даже люди идейно либеральной ориентации, которые сегодня нередко становятся критиками Церкви, воспринимали Церковь сугубо положительно как пострадавшую сторону. Здесь не было особой заслуги, но было понимание, что советское прошлое — это плохо, всех угнетали, Церковь тоже угнетали, значит, Церковь — это хорошо. И эта ситуация позволяла многое сделать.

Сегодня же ситуация изменилась. Этот архиерей мне сказал, что единственное, что мы можем показать миру — это жизнь во Христе.

Нам сегодня важно понимать, что никакого другого основания, никаких других технологий, противостояний и борьбы, которые могли бы дать результат, у нас нет.

Синдром неофита и его противоположность

В какой-то момент в церковном сообществе заговорили о синдроме неофита. Человек, придя в Церковь, хочет отказаться от своего прошлого, становится очень резким. Мы в редакции журнала «Фома», применяя это к себе, сравнивали с влюбленным человеком. У нас был такой посыл: ты пришел к вере, и твой мир стал из черно-белого цветным. Ты хочешь рассказать, как прекрасна твоя возлюбленная. Но когда кто-то этого не видит, он может этого не понять.

Синдром неофита предполагает соответствие определенной субкультуре. В этом нет ничего страшного, это некая данность. Но в свое время в полемике с обязательностью этого неофитского отношения я назвал свой сборник «Мешают ли джинсы спасению?». Есть вещи, которые не так важны для веры.

Но есть и другая проблема, о которой мы говорили меньше: синдром воцерковленного человека, который, как ему кажется, переболел неофитством. Какая разница, длинная юбка или ее отсутствие? Я, конечно, пытался бросить курить, но вот государь курил, а его канонизировали. Мы, конечно, соблюдаем пост, но это не для неофитов. Наступает пренебрежение внешним благочестием. Как сказал один знакомый: «Это для прихОжан».

Такое выделение «продвинутых» христиан, по мысли Владимира Романовича, противоречит духу Евангелия.

Нам нужно всегда помнить, хотя, возможно, это и банальность, но банальность, о которой Лосев сказал: «Не все банальное плохо, что-то банальное — истинно»: Евангелие — это книга не для цитирования, а для применения в своей жизни.

Если Евангелие неудобно…

Христианский взгляд должен так же действовать в медиапространстве, подчеркнул Легойда.

Выходя в блогосферу или социальную сеть, как только мы прочитали что-то, что пробудило в нас праведный гнев и желание ответить, мы должны вспомнить: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, что будете иметь любовь между собою». И если в этот момент эта фраза кажется тебе назойливо неудобной, то, может быть, проблема не в том, что кто-то чего-то неправильно сказал, а в том, что ты чего-то не переварил?

Кто-нибудь из нас, активно участвующий в блогосфере, всерьез соблюдает эти слова? Особенно в последние месяцы такое читаешь у православных братьев друг о друге, что если бы глаза могли, они бы свернулись в трубочку как уши.

Присутствие Церкви в медиапространстве, заметил глава СИНФО, не ограничивается выступлениями официальных спикеров, но составляет тот настрой, который возникает от общения с православными у людей, не знакомых с Церковью.

Церковь в телевизоре?

Переходя к теме профессиональных задач, стоящими перед православными СМИ, Легойда выделил основную проблему:

Нам не удается в информационной среде создавать свою повестку дня. Сейчас в медийном пространстве находится две-три скандальные темы, связанные с Церковью, которые к содержательной жизни Церкви не имеют ни малейшего отношения. Мы при этом очень много и активно отвечая на эти темы никакой альтернативной повестки дня не создаем.

Это сложно даже в периоды затишья, а не только в ситуации постоянной агрессии в адрес Церкви, признал Владимир Романович. «Информационное вещание устроено таким образом, что там должно быть либо развлечение, либо скандал», — пояснил он, вспомнив, что еще в середине 90-х годов на портале «Религия и СМИ» шел спор о принципиальной возможности рассказать о Церкви языком СМИ.

-У нас часто говорят: «В телевизоре не хватает умных людей, умных священников». Это немножко наивное представление. Телевизор — не для того, чтобы там умные люди сидели и говорили умные вещи. Телевизор — это обмен энергетическими посылами. Человек может быть семи пядей во лбу, но если он не поймет, что нужно говорить короткими фразами, не смотреть себе под ноги и умело обращаться к зрителю, всегда будет в проигрыше.

Религия и вера: не только частное дело

Отсутствие положительной церковной повестки дня приводит к тому, что мы не можем показать, какое место вера занимает в жизни человека, констатировал Владимир Легойда.

-До сих пор у нас существует либеральное клише, что вера — это частное дело человека. Это примитивная жвачка. Конечно, религия и вера являются самым интимным делом человека. Но религия и вера никогда в истории не была только частным делом человека. Если религия только частное дело, то мы сегодня на эту встречу не имеем права.

Это значит, что я, выйдя из храма, должен веру свою оставить. Это значит, что религиозные группы не имеют на идентичность, идентичность может быть только индивидуальной.

А это приводит к тому, что мы имеем, когда в Великобритании работодатель может уволить человека за то, что он открыто носит религиозный символ (кстати, не любой религиозный символ, а только крест — в английской полиции служат сикхи, и им разрешено в нарушение формы носить свои шапочки).

Представьте, что сейчас бы разрешили увольнять человека за открытую принадлежность к гей-культуре. Сейчас бы весь мир говорил об этом!

Гей-культура — любое дело, а религия — частное. Сидите тихонечко у себя под кроватью.

Церковные музей против жизни Церкви

По словам Владимира Легойды, в медиапространстве вообще нет адеватного представления о религиозной жизни.

Понимания того, что такое религия, в медиапространстве нет.

Какое отношение к нашей вере имеет то, что скоро все СМИ начнут говорить, как красить яйца?

Человек неверующий будет воспринимать, что Пасха — это когда собираются и ходят куда-то с куличами и яйцами.

Церковь — с одной стороны фольклор, а с другой — музей. Но музей может быть у того, кто уже умер. А Церковь жива.

Я говорю об этом со студентами, совершенно не занимаясь религиозной пропаганды. Человек должен понимать, что такое религия. Религия — это предельная идентичность. Не то, какой я сын, муж, работник определяет мое отношение к добру и злу, а то, как я отвечаю на вопросы, что такое зло, что такое добро, что такое жизнь, что такое смерть, определяет, какой я муж, какой я сын, какой я чиновник, беру я взятки или не беру, потому что вера — это предельная идентичность, на этом уровне определяется вопросы, которые определяют всю мою жизнь, поэтому она не может быть личным делом. Наше отношение к Богу определяет наше отношение к человеку.

Я преподавал историю религии и культуры и культурологию и объяснял, что отношение к религии и к пониманию места религии в культуре, как к частному делу, существует только в европейской культуре и только в последние двести лет. До Французской революции все было иначе.

Почему мы совершенно справедливо добивались и добились преподавания основ религиозной культуры в школе? Потому что это не вопрос закона Божьего, это вопрос понимания человеком того, в каком культурном пространстве он живет.

Христос — свободен, или Стереотипы о средствах

Владимир Романович обратил внимание на то, что обсуждаемые резонансные события связаны тоже с непониманием места религии в жизни человека: что такое оскорбление чувства верующего, например, непонятно профессиональным журналистам.

Это тоже связано с религиозной безграмотностью. Поскольку нет адекватных представлений, возникают представления неадекватные. Есть ложные стереотипы: что такое вера? Что такое Церковь? Стандартный стереотип в молодежной среде, что Церковь — это ограничение свободы. Это не носи, с этим не гуляй, это не ешь, кайся.

Потрясающая вещь! Христианство и Евангелие — вообще не о том, каким человек был, и даже не о том, какой человек есть. Оно о том, каким человек может быть. Весь смысл и проповеди и духовного делания — это устремленность в будущего. Мы пришли в Церковь, чтобы стать другими. Ты можешь стать, подобным Христу. И пусть попробует кто-нибудь сказать, что Христос — это человек, который был не свободен. Это камертон, по которому мы должны настраиваться.

С этим стереотипом мы тоже мало, что делаем, в том числе и своей жизнью.

Одна православная дама попала на федеральный телеканал, и ее там спросили: «А какие танцы вы танцуете?» Она ответила: «Что вы! Православные не танцуют!»

Дело не в том, танцуют или не танцуют. Это вообще про другое. Это все средства, а они связаны с целью.

Стереотип, который зациклен на средствах, создает ложные представления.

Не спрашивай, что Церковь может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для Церкви

После лекции Владимир Романович Легойда ответил на вопросы зрителей, в том числе, кратко очертил круг деятельности Синодального информационного отдела.

С особым воодушевлением церковный чиновник (как он сам себя назвал) рассказал о создании журнала «Фома».

-В 1995 году мы с друзьями увидели, что нет журнала, который мог бы доступным языком и не переходя на шрифт ижица говорить о жизни Церкви. Мы могли бы говорить: «Почему в Церкви нет этого?!» — но мы взяли и создали журнал. Пришли в официальную структуру и сказали: «Благословите. Мы хотим для делать Церкви журнал». Нам сказали: «Делайте!»

Как говорил православный президент Кеннеди, «не спрашивай, что страна может сделать для тебя, а что ты можешь сделать для страны».

(Про православного президента Кеннеди — это шутка, — особо выделил Легойда.)

Защищать Церковь талантом

На вопрос зрителя, озабоченного нападками на Церковь в сети, что может сделать мирянин для ее защиты, Владимир Романович ответил:

-В ответе на этот вопрос я вижу две составляющие. Первое: это то, с чего я начал, что я хотел бы, чтобы осталось после нашей встречи — стремление быть христианином — это главное, что мы можем сделать. Без этого все наши попытки будут слабее, чем могут быть. А что касается зримого присутствия, то это зависит от того, что человек умеет. Как редактор журнала могу сказать, что больше всего неадекватно оценивающих себя людей — это поэты. Столько, сколько в редакцию приходит стихов, не приходит ничего. Люди считают, что именно эта поэма должна осчастливить человечество, заставить человека понять все то, что он не понял, прочитав Пушкина.

Нам говорит Евангелие о звании, в котором человек призван. Если есть талант — не надо зарывать его в землю.

Как создать православное СМИ

Серьезного ответа удостоился вопрос о языке, тематике и создании православных СМИ.

Категорически нельзя выпускать газету или журнал по принципу «чтоб было». Это недостаточная мотивация. Важно понимать, что средство массовой информации — имеет свои функции, и никаких несвойственных ему функций у него быть не может.

Есть законы жанра. Любой человек, изучавший медийное дело, знает, что у СМИ есть три функции: информировать, просвещать и развлекать. Поскольку слово «развлекать нам не очень нравится, меняем его на слово «увлекать». Газета не может заменять беседу со священником. Она может помогать, но это разные вещи.

Нужно понять цель, для чего это делается. Кто аудитория? Надо начинать не с языка, а с понимания, для кого создается СМИ. Допустим, у нас приход — триста человек. Сообщать в газете о праздниках? Можем это делать иначе? Значит, недостаточная мотивация. Организовывать социальную работу? Можем иначе? Значит, и этого недостаточно.

Если это приходская газета, то в ней интересно читать о жизни прихода.

Часто семинаристы — народ горячий: «Мы хотим выпускать семинарскую газету!» Спрашиваю: «А что вы будете писать в этой газете?» «А мы видели у вас в журнале интервью с Бутусовым — мы тоже хотим сделать интервью с Бутусовым!» «Но это же могут в «Фоме» прочитать». — «А мы тоже хотим».

Первый класс, вторая четверть.

Семинарский журнал — это семинар, который в первую очередь говорит о жизни семинарии. У него есть четкая аудитория — семинаристы. Но должно достигаться две вещи. Первое: это стопроцентно будет интересно семинаристам, потому что про себя всегда читать. Второе: если мне интересна жизнь семинарии, я беру семинарский журнал — что я там жду? Рассказ о жизни семинарии. А если я там прочитаю интервью с Бутусовым, которое будет взято из рук вон плохо, потому что оно все равно будет взято плохо. Мы все равно сделаем лучше.

Каждый должен заниматься своим делом. Тогда семинарский журнал будет интересно читать и семинаристам, и тем, кто интересуется жизнью семинаристов. А если мы хотим сделать из семинарского журнала «Нескучный сад» — не получится. «Нескучный сад» будет лучше.

Информационные военные стратегии Церкви

С иронией отреагировал председатель СИНФО на вопрос о стратегиях ответов на информационные атаки в адрес Церкви (естественно, примером выступил «панк-молебен» в храме Христа Спасителя): «Так я вам все и рассказал».

-Если серьезно говорить, что единственная война и борьба, которую мы должны вести — это борьба с грехом. Не с людьми, не с группами. И здесь христианин всегда должен называть грех грехом. И то, что сейчас некоторые говорят: «А что такое там произошло?» — это неправильно. Так нельзя.

Мы должны понимать, что фундаментальным принципом христианского отношения является отделение греха от грешника. На этом растождествлении греха и грешника основана возможность покаяния. Кающийся человек признает, что он сам себя растождествил со своим поступком. Он говорит: я это сделал, но это не я. То, что говорит апостол Павел: «Плохое, что не хочу, делаю, а хорошее, что хочу, не делаю».

Грех должен обличаться, потому что религия — дело не только частное, еще раз подчеркнул Владимир Легойда.

Что касается информационных вещей, то мне кажется, что важно, чтобы об этом говорили люди, не связанные официальным статусом. Вы знаете, какое у нас отношение к чиновникам. Ко мне как-то подошла одна женщина и сказала: «Вы не расстраивайтесь, многие мои друзья считают вас хорошим человеком».

Поэтому если говорить о каком-то инструментарии, важно, чтобы звучал голос людей Церкви. А уж если говорить о конкретных приемах — если интересно, приходите, поговорим.

Видеозапись лекции Владимира Легойды:

Подготовила Мария Сеньчукова, Pravmir.ru

Андрей Кураев - диалог на радио Эхо Москвы

Андрей Кураев диалог на радио Эхо МосквыАндрей Кураев - протодиакон, профессор Московской духовной академии на радиостанции "Эхо-Москвы", в программе "Без дураков". Как всегда, речь Андрея Кураева яркая, живая, спокойная и выдержанная. Будь то лекции, книги или интервью - нет ни намека раздраженности, ненависти. Всегда готовность к конструктивному диалогу, признанию ошибок. Что, к сожалению, нельзя сказать о его оппонентах. Его слово всегда касается самой сути и никогда не оставляет равнодушным. Если коротко охарактеризовать деятельность Андрея Кураева, то это либерализм по букве и консерватизм по духу.

Прослушать аудио запись передачи от 01/04/2012 г.:

Текст интервью:

С.КОРЗУН: Всем добрый вечер. Сергей Корзун – это я, мой гость сегодня – Андрей Кураев, протодиакон, профессор Московской духовной академии. Я к вам корректно обращаюсь, как мирянин, или допустил какую-то некорректность?

А.КУРАЕВ: Такая форма обращения была принята в дореволюционной России - к священникам в светском обществе обращались по имени-отчеству – эта форма обращения была скомпрометирована в советские годы, когда в устах чекистов или представителей властей это было подчеркнутой формой некоторой пержативности - дескать, нам нет дела до ваших церковных канонов. Думаю, что у священнослужителей более молодого поколения, у которых нет опыта общения с чекистами той поры, у них, наверное. Должно быть спокойное к этому отношение. Но у людей моего поколения есть такая ассоциация с советскими временами. Но - как вам удобнее, в Отцы навязываться никому нельзя – это точно.

С.КОРЗУН: А канонически? Ваши друзья как вас называют?

А.КУРАЕВ: Неканонично - отец Андрей. Нет канона, который бы предписывал, что к священнослужителю нужно обращаться именно так – это фамильярность, но добрая фамильярность. Это предполагает, что наши отношения строятся по модели семьи - братья, сестры, чада. Конечно, много возникает дурных ассоциаций на этой фамильярности - она может быть доброй и семейной, а может быть лицемерной, - бывает и то и другое. Но это не каноны. А если канонически: ваше преподобие, - с этого начинается.

В 1988 г. была первая встреча Церкви и интеллигенции, это был в Доме Литераторов, выступал митрополит Петерим Волоколамский, который позже стал одним из соучредителей Фонда культуры вместе с Лихачевым. Митрополит сделал доклад о тысячелетии крещения Руси, аудитория внимательно, но отстраненно слушала, и первый вопрос был таков: уважаемый докладчик, как к вам обращаться? На что митрополит ответил: обращайтесь просто: Ваше высокопреосвященство. Это канонично. А обращение «отец», «владыка» - это вне канонов, но уже личностный оттенок, и естественно, его требовать нельзя.

Помню свое первое послушание – я работал вахтером в семинарии, но вахта была своеобразная – ректор посадил меня рядом с собой в предбанничке в своей приемной - в Сергиевом Посаде, тогда Загорске. И однажды приходит студент-семинарист, только посвященный в сан священника. Спрашиваю – как доложить? Он: скажите, отец Сергей Иванов с 4 курса. Захожу, говорю. Ректор отрывается от бумаг: Это вы его так называли, или он себя так назвал? Говорю: Как он сказал, так и передаю - Тогда выйдите и скажите ему: пусть он будет отцом для бабушек на приходе, а мне в отцы пусть не навязывается. Я его два дня назад только рукоположил, а он уже в отцы ко мне лезет – пусть научится представляться, как следует.

Поэтому вновь говорю - в отцы навязываться никак нельзя. Поэтому как вам удобнее называйте – только не Андрюхой, пожалуйста.

С.КОРЗУН: «Владыкой» мне не очень удобно - я человек светский.

А.КУРАЕВ: «Владыка» - это обращение к епископу.

С.КОРЗУН: Протодиакон, объясните, какое место этот чин занимает?

А.КУРАЕВ: Это красные революционные шаровары. От диакона это ничем не отличается. Есть хороший католический анекдот. Беседует два католических священника, говорят: чем отличается «монсеньеры» от обычных священников? Второй: ничем. Но «монсеньеры» об этом не знают. Точно так же и здесь – ни зарплаты, ни обязанности, ни привилегии от этой приставки никак не зависят. Поэтому я редко так называюсь, потому что для людей нецерковных язык в трубочку заворачивается, такие сложности проговаривать, и возникает избыточная официозность, которая мне совсем не к лицу.

С.КОРЗУН: Правда, что вы были самым молодым профессором богословия в свое время?

А.КУРАЕВ: Нет, я потом навел справки - неправда. В 19 веке были профессора моложе меня. Наверное, в 20 уже нет.

С.КОРЗУН: Вы крестились уже в возрасте 19 лет. Как из атеиста перешли в священнослужителя спрашивать не буду, но это было осознано. Расскажите о вашей семье? - ваш отец человек известный, работал в идеологической организации. Вы даже с ним вместе прожили за рубежом в Праге какое-то время.

А.КУРАЕВ: У отца необычная научная судьба. По научной специальности он логик. Это наименее идеолоигизированная часть советской философии. Но затем, после защиты диссертации, он работал в редакции журнала «Вопросы философии» как редактор, затем его пригласили на работу в журнал «Проблемы мира и социализма» - это уже в Праге. Это был важный опыт, и для меня, в том числе, - опыт жизни вне России, в очень многонациональном коллективе. Соседи у меня были из Палестины. Швеции. Германии - жили на одной лестничной площадке, учились в одной школе, вместе играли. Это был очень интересный опыт. И опять же, этот журнал, учитывая его международный статус, он был гораздо менее догматичен, чем аналогичные издания в СССР.

После этого отец работал в Институте научной информации Академии наук, - это была некая отдушина для многих интеллектуалов той поры, место свободного доступа к информации, обсуждения, реферирование изданий. Затем его пригласили в Президиум Академии наук работать секретарем у академика Федосеева, который курировал гуманитарные науки. Потом, когда я поступил в семинарию, ему пришлось уйти. И после некоторое паузы его позвали в издательство «Политиздат», но это уже были перестроечные годы и у него там была возможность, как редактора философской литературы, издавать русскую религиозную классику, в частности, - признаюсь, по моему совету, - тогда «Политиздат» издал труды богословско-философские труды Честертона.

С.КОРЗУН: Можно ли сказать, что вы своего отца обратили в веру? Это было время атеизма, вас даже не крестили в младенчестве, и ваш отец был атеистом?

А.КУРАЕВ: Думаю, что все-таки обращение моего отца – заслуга его внучек. Потому что перед малышами трудно устоять, - когда малыши прибегают и с восторгом рассказывают, что были в храме, видели батюшку, причащались, - думаю, что непосредственное детское переживание. Кстати, философических дискуссий на эту тему у нас никогда не было, - семейных дискуссионных клубов на эту тему у нас никогда не было.

С.КОРЗУН: И вы ему не способствовали в этом?

А.КУРАЕВ: Я всегда считал, что эта задача немножко неприличная для меня. Яйца курицу не учат.

С.КОРЗУН: То есть, был патриархальный склад в семье?

А.КУРАЕВ: Я очень уважаю своего отца, в том числе, как ученого. И не считаю, что это моя задача – расширять его кругозор, с чем-то ему навязываться. При этом я понимаю, поскольку я его сын и мой брат тоже религиозно-церковный человек, и наши малыши – естественно, для него эта тематика личностно-религиозная, поэтому я понимаю, что он и без моих подсказок тоже какую-то информацию на эту тему ищет, осмысляет, и действительно, уже причащается и исповедуется.

С.КОРЗУН: Вы человек молодой, вам еще нет 50, поэтому задам вопрос - что бы вы хотели, чтобы о вас запомнили потомки по окончании земной жизни вашей?

А.КУРАЕВ: Для меня, - если заглядывать в пределы памяти на Земле обо мне после моего ухода, - этот вопрос звучит так, он тесно связан с судьбами русского православия: сколько должно пройти лет для того, чтобы в восприятии семинаристов имя дьякона Андрея Кураева стало синонимом мракобесия? Это серьезный вопрос, он в такой шуточной форме, и я его перед своим семинаристами сам ставлю, потому что это вопрос о том, насколько стремительны, добры или нет, могут быть перемены в нашей церковной жизни, в том числе, в диалоге Церкви и общества. И как всегда, когда стоишь на пороге перемен, то с одной стороны есть понимание того, что и все нынешнее не есть однозначно хорошо и навсегда – что-то надо менять. Но что именно, как, в каких масштабах - тоже окончательной ясности нет. Зато есть печальный опыт всяких революций и перестроек, выражаемый словами известной советской песенки: «Есть у революции начало, нет у революции конца».

Поэтому подталкивать Церковь на путь бесконечных модернизаций тоже не хотелось бы. Но когда я вижу какое-то новое поколение церковных клерков, то я немножко их побаиваюсь.

С.КОРЗУН: Из-за чего?

А.КУРАЕВ: Вновь скажу с позиции почти 50-летнего человека, - поколение мое в Церкви, - мы люди, пришедшие в годы СССР, сделавшие определенный выбор, в некотором смысле пожертвовавшие своими судьбами ради обретенной нами веры. Сейчас судьба успешного церковного карьериста складывается гораздо более гладко - поступление в семинарию, затем какие-то связи помогают ему получить командировку за рубеж, учиться в европейском университете, потом возвращение, скольжение по паркету различных приемных, многочисленных служб патриархии, перенос бумажек туда-сюда. И, - как во всяком нормальном Ватикане или уважающем себя министерстве, идет карьерный рост.

С.КОРЗУН: А социальные лифты?

А.КУРАЕВ: И умножается число отцов Филаретов – если помните фильм «Остров» - там была такой очень интересный персонаж, его Дюжев играл – такой карьерно-паркетный иеромонах. Кстати, это очень нереалистическая черта фильма, я считаю, что Лунгин в этом фильме использовал принцип иконографии, а он таков: иконописец деформирует видимость вещи во имя реконструкции ее внутреннего смысла. В этом островке, в котором угольное отопление, там может быть отец Анатолий Старец, настоятель, но в этом заброшенном уголке чтобы был такой продвинутый карьерный иеромонах – это невозможно, Тем не менее, Лунгин туда его вставляет - для того, чтобы снять налет избыточного лубка со своего фильма. Иначе получается конфликт хорошего с лучшим. Слишком было бы высоким штилем, поэтому он сознательно этим образом занижает этот пафос, избыточный пафос картины и делает в целом картину, за счет нереалистического образа, в целом картина становится более реалистической.

А сейчас этих «отцов Филаретов», мне кажется, становится все больше. И по-своему это нормально - в любой большой институции лифт должен работать, и законы этого возвышения более или менее одинаковы в любой корпорации.

С.КОРЗУН: Даже в такой институции, как Церковь?

А.КУРАЕВ: А на католиков посмотрите? Каждый раз, когда мне доводится общаться с «монсеньерами», я им отчасти завидую – какие образованные, умные, гибкие, остроумные люди. Поодиночке они все мне нравятся. Но когда доводится с ними встречаться с несколькими одновременно – в Риме, или где-то еще, - меня охватывает тихий ужас: «семеро с ларца, одинаковы с лица» - я понимаю, что это не личностная талантливость человека, а некий конвейер, школа штамповки, - очень качественная, - но штамповки.

С.КОРЗУН: В православии по-другому?

А.КУРАЕВ: Было по-другому. Сейчас, может быть, и эта матрица будет воспринята.

С.КОРЗУН: Вернемся к реформе. От Уфу: «Вам не кажется, что без реформации православие обречено на маргинализацию?»

А.КУРАЕВ: Во-первых, не надо нас этим пугать. Мы столько раз были маргиналами в 20 веке безнадежными, что если вы нам скажете - мы вас вновь на Соловках законопатим, мы скажем – ну что же, бывали, обжитые места.

С.КОРЗУН: Сейчас – реванш за Соловки?

А.КУРАЕВ: Маргинализация нас не пугает. Иногда, знаете, полезно не шагать в ногу с веком, как Цветаева сказала: «У меня есть право не быть современником». Так и здесь. Для Церкви критерии «успеть за паровозом», за современностью – это не самое главное. Дерзну предложить некую главную формулу, отличающую православие от католичества. Она звучит так: для католика важнее всего быть католиком, для православного важнее всего быть православным. И это не тавтология. Для католической политики, пастырско-миссионерской, очень важно, чтобы Церковь была католической, в смысле – вселенской. Чтобы она была со всеми и везде, а значит, с разными субкультурами, разными политическими движениями, и так далее. И поэтому, соответственно, и Папа должен быть очень разным, записывать диски со своими песнями или проповедями, выступать на рок-концертах, и футбольные матчи - Ватикан против Монастыря святого Бенедикта устраивать. Надо быть разными, чтобы быть со всеми.

И для католической пасторской политики очень болезненно, если какая-то группа населения оказывается вдруг вне влияния, вне диалога с католической Церковью – это неудача пастора считается.

А для православных людей важнее всего быть православными, то есть, ортодоксами. Важнее быть в единстве со своей собственной идентичностью, уходящей в византийские времена, времена Вселенских Соборов, древних святых отцов. И православный психологически более приспособлен к тому, чтобы быть маргиналом и быть в меньшинстве. Поэтому, может быть, автор вопроса реально определяет страхи, может быть, каких-то западных конфессий, массовых и влиятельных, но для нас это может быть неприятность, - мы тоже хотим быть католиками в этом смысле, то есть, быть всем для всех, по завету апостола Павла. Но для нас это не есть трагедия.

С.КОРЗУН: Вы сами говорил, что реформа назревает. Интернет будет менять все дальше и дальше. Это уже другая коммуникация возникает.

А.КУРАЕВ: Несколько лет назад я с изумлением в новостной ленте читаю, что из Ватикана вышла инструкция, которая разрешает священникам пользоваться мобильными телефонами – это было в конце 90-х гг. Я пришел в некий ужас - мне было бы стыдно за мою Церковь, если бы патриархия стала бы регулировать такие вопросы – можно ли священнику пользоваться мобильником, выходить в интернет, или нет. То есть, очень многие вопросы в православии не формализованы. Мы поэтому просто меняемся как люди, не как православные - в соответствии со средой обитания. И это не становится проблемой внутрицерковных дискуссий и решений.

Простейший пример. Вся страна была три года назад свидетелем того, как на Поместном соборе избирался новый патриарх Кирилл. На этом соборе 10% делегатов с правом голоса были женщины. Из них половина были монахини, половина – мирянки. Вы можете себе представить, чтобы Конклав, избирающий Папу Римского, включал бы в себя женщин? Для них это до сих пор огромная проблема. Там миряне не участвуют - только кардиналы, отнюдь не все епископы, потому что кардиналы – это элита, их меньшинство. Тем более, простые священники и миряне не участвуют в этом процессе, они даже не делегируют, как на президентских американских выборах, выборщиков. Даже этого нет.

У нас такого рода вещи проходят органично. Впервые женщины участвовали в выборах патриарха в 1971 году. И заметьте – никаких дискуссий и расколов по этому поводу, никакого решения Синода: «Ну что, старцы, будем давать бабам право голоса?» - не было никаких референдумов. Само собой вздохнулось - почему нет?

С.КОРЗУН: Грузруз: «Не поменяли ли вы своего мнения о кошечках, языческом празднике? Помните, в бытность свою диаконом церкви Иоанна Предтечи, во время веселой проповеди о прыжках через костер в Масленицу, у вас зазвонил мобильник «Мы красная кавалерия» - была такая история?

А.КУРАЕВ: Автор этой записки или человек психически больной, или лжец. У меня никогда такой мелодии не было. Люди, знающие меня знают, что у меня две мелодии на звонке – одна греческое песнопение, другая, для более светских звонков, библейская, вполне церковная песня Армстронга, хотя не в нашей традиции, но с библейским сюжетом. Так что я в этом смысле консерватор – у меня одна и та же «Нокиа» лет 15, к другому привыкать не могу, не умею. Так что такого быть не могло.

С.КОРЗУН: Что круче - «Майкрософт» или «Эппл»?

А.КУРАЕВ: Наверное, лучше «Эппл», но я старый, чтобы переучиваться. Мне все говорят – пора, но…

С.КОРЗУН: Я тоже в этом смысле консервативный человек.

А.КУРАЕВ: У меня это не консерватизм, это моя тупость. Консерватизм это великое святое слово. Творческий консерватизм на самом деле может все. А есть просто лень. Она может претворяться консерватизмом, но надо отличать одно от другого. Есть работоспособный консерватизм. Понимаете, разные вещи сохраняют по-разному. Если я хочу сохранить листок из осеннего леса, я приношу его домой и кладу в книжку. Если хочу сохранить выловленную рыбу, я ее должен изменить – выпотрошить, просолить, высушить, закоптить. Если хочу сохранить научную школу, я ее должен обновлять каждый год – брать новых студентов, преподавателей, новые методики, аппаратуру - сохраняя тем самым научную школу - МГУ или Бауманский университет. Поэтому консерватизм может быть и должен быть очень творческим.

А если я не перехожу на Эппл» - это не консерватизм, а просто моя лень.

С.КОРЗУН: «Почему на вашем форуме обосновались сталинисты и антисемиты? Вы заглядываете в дискуссии?»

А.КУРАЕВ: Это, может быть моя «кульпа» - я редко на форум заглядываю, тем более мало стараюсь принимать участия в ее сварах, - потому что боюсь, что в это погрузиться - форум огромный, там десятки тысяч подписчиков и участников, - в таком случае мне придется превратиться в интернет-пастора, ни на что больше не хватит сил. А если появляться там эпизодично, что-то поддерживать, а что-то гасить, - тоже будет странное впечатление.

С.КОРЗУН: Вернемся в студию через пару минут.

С.КОРЗУН: Продолжаем программу. Два сообщения: «На мой взгляд, вы адекватнее всех отреагировали на акцию Pussy Riot. Многие ли разделяют вашу точку зрения?» напомните свою позицию? Вы говорил, что это скоморошество и так и надо к этому относиться.

А.КУРАЕВ: С самого начала было понятно, что если это происходит в контексте так называемого «современного перформанса», то этот вид человеческой деятельности предполагает, что самое значимое не само событие. А реакция на него. И было понятно, какую реакцию хотели бы организаторы этого действа. Это яростные крики православных, гримасы соответствующие, реплики и затем уже это становится, прежде всего, медийным эхо, которое перекроет само событие. Поэтому я с самого начала полагал, что лучше по возможности загасить это негативное медийное эхо. Загасить каким путем? – я не могу накинуть платок на роток масс-медиа, естественно, но определенный авторитет в церковной среде у меня есть, поэтому я мог призвать самих православных сдерживаться, не реагировать как дрессированные собачки, которых чем-то подразнили, ионии сразу «гав».

Самое лучшее средство погасить начинающийся раздор – шутка, ирония, самоирония. Поэтому я и в ироническом ключе отреагировал, предложил - чтобы сдержать нашу реакцию надо помнить два обстоятельства, которые будут использоваться апологетами, в том числе этой акции, и мы должны учиться понимать и эту логику, чтобы и нам реагировать. Первое – это то, что произошедшее действие имело место в здании. Которое формально является муниципальной собственностью, отсюда очень непростой вопрос о правилах церковного благочестия – в какой ст5епени они обязательны для всех посещающих его в этом случае.

И второе – то, что действительно время, избранное для этой акции – время Масленица. А в Масленицу действительно, по древнерусским традициям, пусть даже и языческим, но относительно терпимым русской элитой, государственной и церковной - предполагалось, что – да, есть такое некое беззаконие, время определенного беззакония, и у него есть свои права именно в эти дни.

И затем, чтобы уж совсем снизить свой культурологический пафос, говорил – если бы я был бы там, если бы был не священником, а мирянином, то уж накормил бы блинами и, может быть, по-отечески, ущипнул бы на прощание. Это была моя реакция.

С.КОРЗУН: Вы высказывали свое личное мнение, ни с кем не согласованное?

А.КУРАЕВ: Безусловно. Но, несмотря на спонтанность моей реакции – когда мне позвонили, у меня не было всерьез задуматься. Но тем не менее. У меня до сих пор мистическое ощущение - мне кажется, это было бы самым лучшим. Я до сих пор жалею, вопрошаю небо - Господи, почему этого не произошло? Если бы в ту минуту в храме – среди паломников, или местных служащих батюшек, оказался бы священник, не похожий на меня – с седой бородой, худенький, с добрыми глазами, такой Серафим Соровский. Если бы он подошел к ним, обнял бы, сказал - доченьки, что же вы с собой сделали? Пойдем, побеседуем, чайком напою, медком накормлю. Мне кажется, что даже, может быть, и история России стала другой от этой одной улыбки и фразы такого человека. Но по промыслу Божиему его там такого не нашлось. Тогда остается вариант какой-то шутки.

Знаете, когда начинается пожар, то можно сначала погасить возгорание – можно блином загасить, но когда он разрастается, то уже перекрывают его последствия возможности первичной оперативной реакции.

С.КОРЗУН: У вас много единомышленников в том, как вы понимаете ситуацию?

А.КУРАЕВ: Ну, первое – за минувшие уже полтора месяца я бывал в разных городах России и, честно говоря, нигде за пределами Москвы, да и в Москве мне этих вопросов на лекциях не задавали. То есть, этот сюжет скорее медийно-московский, блогерский. сказать, что он всколыхнул Россию было бы преждевременно. Но я думаю, что это касается, в том числе и митинговых протестных акций, которые мы видели зимой в политике. Точно так же оказалось, что не вполне совпадают мнения российской глубинки и рассерженных горожан. Нечто подобное произошло и здесь.

Второе - если судить по интернету, по личному общению - да, я знаю, что многие люди, церковные и внецерковные со мной согласны. И более того, когда об этом была дискуссия внутри Церкви, и один священник предложил мне покаяться в этих словах, я сказал – я не могу, потому что это означало бы, что я предам тех людей, - а я видел тысячи откликов в интернете, которые говорили, что именно моя позиция того дня и есть для них некая чуть ли не последняя ниточка симпатий их к жизни РПЦ. Если ее перерезать, то судьбы этих людей надолго окажутся вне церковной орбиты. Поэтому даже по-пастырски я этого делать не могу.

С.КОРЗУН: Вы не ожидали, что такой пожар разгорится? Некоторые называют «звериной жестокостью» действия государства по отношению к нарушительницам хулиганкам.

А.КУРАЕВ: Давайте различать четыре уровня разговоров. Первое - организаторы и заказчики. КтО, мы это до сих пор не знаем, но я убежден, что это люди из провластных структур.

С.КОРЗУН: Вы не допускаете, что это был перформанс художественный?

А.КУРАЕВ: Они могли и не знать, кто за ними стоит, их могли использовать вслепую. Но в политическом контексте, кому это было выгодно – ответ однозначный. Второй вопрос - сами девушки, понимание ими самими ситуации. И здесь говорить не о чем, - до сих пор, насколько я знаю, задержанные девушки не признают свое участие в акции. Третий уровень – вопрос реакции православных блогеров, - действительно совершенно дикий и постыднейший уровень реакции, четвертый уровень разговора – вопрос уже ответной, следующей реакции на реакцию - участие либеральных публицистов. Когда в ответ на крайность некоторых наших опричников в противовес идет канонизация. Тут демонизация, а тут - канонизация. И величайший, святой термин «узники совести» начинает к ним прилагаться.

Я считаю, что это продолжение той профанации, что была в храме Христа Спасителя, только это уже профанация светской святыни, анне церковной.

С.КОРЗУН: Как остановить этот процесс? В резонанс вошло - рота солдат идет по мосту, и мост начинает рушиться. Не в ногу должен пойти. Или что?

А.КУРАЕВ: Я полагаю, что решение суда будет мягким – чисто из политического контекста. Потому что, полагаю, новому старому президенту Путину совсем не с руки восходить на трон под аккомпанемент публикаций в нашей прессе и зарубежной о том, что в России вновь появились «узники совести»

.

С.КОРЗУН: Думаете, политически вопрос будет решен?

А.КУРАЕВ: Думаю, да.

С.КОРЗУН: А настроение высших иерархов церкви – идти до конца и наказать примерно, чтобы другим неповадно было? Логика тоже понята.

А.КУРАЕВ: Скажем – так: мне очень не хотелось бы, чтобы Церковь превращалась в очередное силовое министерство, которое умеет доказывать пацанам во дворе, что своих врагов она умеет дожимать.

С.КОРЗУН: Это дело резонансно сыграло во многом и против патриарха. Просветите, на каком уровне начинается отчуждение человека воцерковленного от собственности, других мирских благ? И вообще, имеет ли патриарх собственность, - вопрос, вокруг многие рассуждения крутятся.

А.КУРАЕВ: Мне как раз очень грустно видеть такой род дискуссий, потому что они очень некомпетентны. В каком смысле - не надо делать вид, что называется, что мы в первый раз замужем. Это многовековая константа церковной жизни. Есть каноны – это некая мечта Церкви о себе самой. И есть реальная церковная жизнь, которая никогда в каноны ен укладывалась. И может быть, даже это и хорошо, – когда все идеально и по мечте, это всегда может отдавать казармой. А человек шире, он ни в какие каноны никогда не укладывается. В свое время Владимир Соловьев очень резонно говорил русским либеральным интеллигентам: ну что вы все на католическую церковь киваете? - если бы у нас попы были как католические, бессемейные, так они от скуки вас бы заставляли ходить по воскресеньям в храмы, и вели бы учет всех прихожан, причастников, докладывали бы по инстанциям и лезли бы к вам в душу, развивали бы беседы.

Так вот, конечно, есть идеал монашества. Идеал монашества что такое? – вот если бы епископом был я, и приходит ко мне «юноша пылкий со взором горящим», говорит: хочу принять монашеский постриг, что бы я сказал этому юному начинающемуся, может быть, клерку? - он учился в Гетеборге, может быть, вернулся, и хочет стать ученым монахом. Я бы сказал так: смотри, я готов тебя постричь в монахи, но условия такие: ты будешь трупом живым, у тебя не будет никаких человеческих прав, политических тем паче, у тебя никогда не будет свой квартиры, ты никогда не будешь выбирать, что будешь кушать. Я буду о тебя вытирать ноги, и ты не будешь иметь права пикнуть и сказать, что ты не согласен. В любую минуту я могу выгнать тебя на улицу, ничего не дав и не поблагодарив. И ты помрешь с голоду на вокзале. Но имей в виду – я перестану тебя считать монахом, а ты, даже в этой ситуации, себя монахом не должен перестать себя считать, потому что обеты давал ты, и не мне, а Богу. И если ты готов быть таким живым мертвецом, - монах – это социальный труп, у которого не может быть никаких социальных привязанностей, а значит, реакции. И поэтому для него не может быть своих или чужих, врагов – друзей, - классика монашеской литературы, будь то буддистская, или христианская, об этом четко говорит. Вот если ты готов - тогда возьми ножницы и дай мне их.

Понятно, что столь высокую планку реально очень мало кто дерзнет поставить. Потому что если этот монах согласится на эти условия – честно говоря, я, епископ, его возненавижу, потому что он будет живым укором мне. Вот он так живет.

С.КОРЗУН: Вы не принимали постриг? Не думали об этом?

А.КУРАЕВ: Думал, но не принимал. То есть, такое монашество настоящее – редкость, это нечто сокровенное, скорее. Такие люди наверняка есть. Но церковь со временем – опять, неофициально, решила – ну, хорошо, если ты не можешь быть олимпийским чемпионом это не значит, что ты дерьмо и должен перестать ходить в фитнес-клуб. То есть, есть спорт высоких достижений - идеальное монашество, олимпийское. Но кроме тогО, есть ряд целей сиюминутных. Тебе это поможет стать не святым, но хоть чуть лучше, свободнее? Церковному благу поможет твое монашество? - ну, хорошо.

Возьмем старые византийские книги. В некоем монастыре умирает монах, а его послушанием было завхоз, церковный эконом. У него спонсоры, он к ним ездит, возвращается – был в баньке со спонсорами, не всегда трезвый, службу пропускает, плохо постится, толстый. Помер, - и знаете, не то, что помер – вонять сразу стал. Лицо почернело. Монахи сказали: Господь шельму метит, это явно плохой, даже молиться о нем бесполезно – Бог дал метку.

Умный игумен монастыря собирает братию, говорит: что вы делаете? Да, он дурной монах, но он же был плохим монахом ради того, чтобы вы были хорошими, чтобы вам не нужно было выходить из келий, монастыря, контактировать с миром. Поэтому он себя в жертву ради вас принес. Поэтому объявляю пост для всего монастыря – поститесь и молитесь, через три дня смотрят – лицо покойника посветлело, его отпели, похоронили.

Вот это очень мудрая история. Поэтому монахи разные. У католиков это формализовано – есть разные ордена с разными уставами. У нас формально все монахи одного устава, Ордена Василия Великого. Но реально, внутри уже возникают разные течения. Скажем. Ученое монашество – не может жить ученый монах по уставу обычно. Потому что если ты работаешь головой, голова должна быть выспатая, - это было понятно в Московской духовной академии еще в конце 19 века.

С.КОРЗУН: Чтобы было совсем понятно – то есть, монашество - постриг, с высшими иерархами церкви не связаны догматически?

А.КУРАЕВ: Еще в 1385 году, 15 февраля, при патриархе Антонии Четвертом Константинопольском был создан Собор – тогда это была столица Византийской империи. А Русская церковь была частью Константинопольской в это время, на котором обсуждался вопрос – что делать монаху с его монашескими обетами, если его избрали епископом? Ответ: он освобождается от этих обетов. То есть, он не может жениться, но вот обет послушания – ты Владыка теперь, Князь Церкви, ты не можешь теперь всех спрашивать, как мне поступить, и на все, сказанное тебе, отвечать: простите, благословите. Ты теперь распоряжаешься церковными деньгами и имуществом, поэтому вопрос не стяжательства тоже отходит на второй план. Это было решение Константинопольского собора еще 14 века.

С.КОРЗУН: Люди решили.

А.КУРАЕВ: Монашество это вообще «люди решили», не Христос монашество устанавливал - конец 3 века, рождение монашеского института. Монахи это вообще казаки в Церкви – это важно понять.

С.КОРЗУН: Защищают границы?

А.КУРАЕВ: Это вольное сословие свободных фанатиков. Они не на зарплате у государя, они сами для себя избрали такой стиль жизни. Монашество это казачество в церкви. Помню, был семинаристом, меня потрясли слова великого русского богослова, историка, отца Георгия Фаровского. Он сказал так: величайшая заслуга Святого Великого, - 4-й век, - перед церковью состоит в том, что он воцерковил монашество. У меня был шок. В моем тогдашнем понимании монашество – это хребет Церкви. Потом, когда я начал изучать церковную историю, знакомиться подробнее с церковной жизнью, я понял, как он прав – это правда, это партизанское, в общем, движение. Их воцерковить – это очень сложно было, очень непросто. И поэтому до сих пор есть удивительная вещь: если монаха лишают священного сана, его не лишают монашества. Именно потому, что считается, что это твое личное дело. Твои обеты перед Богом - своему Богу стоишь, своему Богу падаешь.

Более того, - единственное таинство в церкви. Которое может свершаться тем. Кто сам через это таинство не прошел – это монашеский постриг. Вот я не монах, дьякон, я могу свершить монашеский постриг. В истории Церкви такие прецеденты были.

С.КОРЗУН: Как вы относитесь к Ивану Охлобыстину?

А.КУРАЕВ: Очень хорошо отношусь.

С.КОРЗУН: Светский человек. Ему запретили, в виду его актерской деятельности, вести службу.

А.КУРАЕВ: По его же собственной просьбе – не стоит забывать. Он сам просил патриарха, чтобы ему помогли с этим определиться. И думаю, что это не последний поворот судьбы в жизни Охлобыстина. Думаю, что мы еще встретимся с ним у алтаря.

С.КОРЗУН: А выход на стадион, в огромные Лужники с некоей пиар-акцией по продвижению то ли новой философии, то ли нового мышления – он не поставил себя этим вне церкви. Вне православия?

А.КУРАЕВ: Думаю, нет. Для того чтобы поставить себя вне православия, надо совершить две вещи: или совершить изрядное каннибалическое свинство, и не каяться в нем, или же пойти против церковной догматики, - против учения о Христе, Боге. Троицы. Охлобыстин, вроде бы, ни того, ни другого не делал – он не людоед и не еретик.

А в дальнейшем вы имеете право лично решать, пользоваться «Эппл», или «Майкрософт». Церковь эти вопросы не регулирует.

С.КОРЗУН: Как церковь использует то, что сейчас называют пиар? Это благо для церкви, зло?

А.КУРАЕВ: Сложнейший вопрос. По той причине, что в самой сути христианской этики есть нечто радикально не пиаровское: когда подаешь милостыню, пусть правая рука не знает, что делает левая. Нельзя трубить перед собой о себе самом, нельзя себя хвалить. Для меня это серьезная пробелам моя личная. Скажем. В 0-е годы приезжал в город и вижу: весь город оклеен афишами американского пастора, проповедника, человека, который знает все, отвечает на все вопросы, - идет активная информационная кампания. Приезжаю я – максимум по храмам объявили прихожанам. Особенно когда мое имя было менее известно. И соответственно, спрашивают – могу ли я создавать штаб своих менеджеров, которые бы печатали листовки и афиши про моей приезд? - мне не по душе, я никогда на это не шел, нет у меня таких помощников, нет такого аппарата.

Так что для Церкви это действительно непростой вопрос – как нам жить в информационном пространстве, когда законы информационного рекламного общества немножко не наши. Они хороши и целесообразны для своих целей, но тот налог, который мы должны будем платить за вхождение в этот рынок, налог нашей совести, нашими моральными принципами, он слишком высок.

С.КОРЗУН: Напомню, что Андрей Кураев один из авторов учебника «Основы православия» для школы.

А.КУРАЕВ: «Основы православной культуры», третье слово самое важное.

С.КОРЗУН: Довольны этой работой, все ли удалось?

А.КУРАЕВ: Нет, далеко не все удалось. Мне бы хотелось, чтобы учебник был боле игровым, сценарным, живым, но были очень жесткие ограничения по методике и по объему, поэтому, будь моя воля, я бы его переписал. Но моей воли здесь нет, потому что все права приобретены издательством «Просвещение», поэтому я сейчас не могу поменять там даже запятой.

С.КОРЗУН: Кто литовал ваше произведение?

А.КУРАЕВ: Путь обычный – не знаю, кто по именам, - сегодня это учебник, рекомендованный Министерством образования, а значит, получивший позитивные рецензии РАН и Российской академии образования. Но, кроме того, поскольку я церковный человек, то для меня самый важный и значимый центр был патриарх Кирилл – он лично читал рукопись, правил, причем, очень интересно и неожиданно – замечал такие вещи. Которые кроме него никто бы и не заметил. Действительно были интересными и значимыми.

С.КОРЗУН: Общая позиция Церкви – поддерживать действующую политическую власть в стране?

А.КУРАЕВ: Если бы мы с вами знали будущее. Дело в том, что у Церкви с древнейших, римских времен, есть совершенно четкое понимание: лучше дурная власть, чем изряднейшее беззаконие. Обычный христианин римлянин прекрасно знает, что императоры - клейма на некоторых Неронах ставить негде. Прекрасно понимает, что эта империя языческая, антихристианская, во многом бессовестная и жесткая. Но если придут готы - будет плохо всем, и еще хуже. А если еще и гунны - будет плохо всем. Поэтому лучше пусть даже плохой римский закон и порядок, но лучше какой никакой Космос, чем Хаос. Собственно говоря, это и были главные лозунги выборной кампании страны, власти этой зимой. И многих православных они убедили.

С.КОРЗУН: Спасибо огромное, что пришли. Всего доброго.

Видеозапись передачи:

Источник: Радиостанция "Эхо-Москвы"

Прыг: 032 033 034 035 036 037 038 039 040 041 042
Скок: 010 020 030 040 050 060 070 080 090 100
Шарах: 100



E-mail подписка:

Клайв Стейплз Льюис
Письма Баламута
Книга показывает духовную жизнь человека, идя от противного, будучи написанной в форме писем старого беса к молодому бесенку-искусителю.

Пр. Валентин Свенцицкий
Диалоги
В книге воспроизводится спор "Духовника", представителя православного священства, и "Неизвестного", интеллигента, не имеющего веры и страдающего от неспособности ее обрести с помощью доводов холодного ума.

Анатолий Гармаев
Пути и ошибки новоначальных
Живым и простым языком автор рассматривает наиболее актуальные проблемы, с которыми сталкивается современный человек на пути к Богу.

Александра Соколова
Повесть о православном воспитании: Две моих свечи. Дочь Иерусалима
В интересной художественной форме автор дает практические ответы на актуальнейшие вопросы современной семейной жизни.

Магазин строительной техники и электрического оборудования предлагает генераторы в широком ассортименте. Например, компактный и надежный бензиновый генератор по ссылке, который может служить запасным источником электроэнергии на дачи и в местах с нестабильной подачей электричества.