Мы сами для кого-то — тяжкий крест

Автор: Елена Гаазе

Может ли быть конфликт между супругами или детей с родителями в православной семье? Первое, что приходит в голову,— все недоразумения должны гаснуть, едва зародившись, ведь в христианской семье любовь — нелицемерная, жертвенная, терпеливая. Но наши семьи, скорее, пока еще только стремятся стать по-настоящему православными.

Говорят, что православная семья должна жить так, чтобы в любую минуту ей было бы не стыдно пригласить к себе Христа. Это кажется недостижимым, и в то же время не должно быть иначе. Но мы, воцерковляясь, продолжаем ссориться, раздражаться, настаивать на своем...

Нет, есть, конечно, семьи, где уже не в первом поколении живут церковной жизнью,— там не способны даже повысить голос при разговоре друг с другом, там не принято выражать недовольство бытовыми неудобствами. Но о таких семьях чаще приходится лишь читать в книгах: читать… и тихонько завидовать. А у нас, увы, все совсем по-другому. До рукоприкладства и грубых выражений, конечно, не доходит. И из дому мы не уходим (разве оденем пальто и постоим немного в коридоре под вешалкой под увещевания детей: «Не уходи, мамочка, мы больше так не будем»). Конечно, это комично,— но на самом-то деле это очень плохо. Плохо, что нас не слушаются дети, что сами себе позволяем импульсивные поступки. Где же наше смирение? Самое обидное, что образ смиренного человека уже принят нами, принят всей душой — но смиряться все никак не получается, особенно в мелочах.

Иногда я восхищаюсь, как по-христиански вели себя в тех или иных внутрисемейных конфликтных ситуациях люди старшего поколения. И вдруг понимаю — а ведь большинство из них не считали себя православными, жили, как все советские люди, даже крестов не носили. Видимо, дело в том, что их поколение еще не утратило духовную и душевную связь с воспитанными в православной среде предками с их генетическим стремлением избегать конфликтов, уступать ближнему — да и дальнему тоже. И вспоминается мне бабушка моего мужа, мариупольская гречанка, родившаяся в самом начале прошлого века. Она выросла в верующей благочестивой семье, рано осиротела, но помнит, что ее мама сама разносила «субботнее» молоко (у них была своя ферма, мельница, большое хозяйство) по бедным домам.

Жизнь прошлась по бабушке, что называется, «катком»: можно роман писать. Много страшного, чего мы не вынесли бы никогда. Креста я на ней не видела, о Боге она не говорила. Куличи на Пасху, пение пасхального тропаря — это было, но скорее по укоренившейся, очень дорогой привычке, связывающей с безвозвратно ушедшим прошлым. Но по своему образу жизни, поступкам она была настоящей христианкой. Первое, что поразило меня при знакомстве,— ее готовность полюбить меня как родную: сразу, без оговорок и пристального критического изучения — просто потому, что меня выбрал ее горячо любимый внук. Не было человека, в котором Любовь Ивановна не могла бы найти хоть что-то хорошее, а если и говорила о недостатках, то все равно чувствовалось, что она готова терпеть его немощи, заботиться о нем. Нечего и говорить, каким авторитетом она пользовалась; как ее любили и считали родной даже чужие люди. Я всегда поражалась ее изобретательности, когда возникали конфликтные ситуации; можно было даже говорить о некой хитрости, но о хитрости особой, которая скорее — мудрость. Изобретательность эта порождалась горячим желанием сохранить мир в доме, ее любовной и деятельной заботой. О чем-то умолчать, переключить внимание, задобрить вкусненьким, просто промолчать она умела, как никто. При этом она не была беспринципным человеком: обо всем у нее было свое собственное мнение, и она никогда не беспокоилась, совпадает ли оно с мнением окружающих.

Я часто задумываюсь о том, что наша главная сегодняшняя проблема — в оторванности от традиции православного уклада жизни, образа мыслей. Мы пришли в храм, к Богу, часто совершенно неразвитыми душевно (а чаще, именно из-за этой неразвитости, потерпев крах в отношениях с людьми) и восприняли лишь внешнюю сторону церковной жизни. Мы носим платочки и длинные юбки, крестимся на храмы, водим детей в воскресные школы — и при этом не всегда умеем поздороваться по-человечески. То же и в наших семьях: вешаем на стены иконы, говорим и слушаем только «про духовное» — но оно, это «духовное», так и остается лишь на наших языках, не наполняет душу, не меняет нас в чем-то главном. Где-то я прочитала, что человек вначале обязан наполниться душевно — и лишь потом, если Богу будет угодно, Он преобразит наше душевное в духовное. Если Богу будет угодно! Есть о чем задуматься. Может, мне или вам суждено остаться душевными людьми до самой смерти — а мы вообразили себя духовными. Судим, навешиваем ярлыки, в том числе и на своих ближних…

В первую неделю Великого поста я пришла домой после богослужения с чтением «Великого покаянного канона» святителя Андрея Критского. Мы сели ужинать, ребенок попросил чаю, и я вдруг завелась на тему: «Почему это почти 15-летний мальчик ничего не хочет сделать сам — только «подай» да «принеси», «налей чаю», «отрежь хлеба», «подай нож»…Сколько же можно?» Упреки были справедливыми, все это понимали. Но, пока я высказывалась, мой муж молча встал и налил сыну, «почти 15-летнему мальчику», чай. Он, муж то есть, после работы не пошел на покаянную службу, а банально сидел за компьютером — изучал последние новости; да и в храм не так часто ходит, и причащается всего 2–3 раза в год. В общем, не такой «православный», как я. Но, честно говоря, мне было стыдно и перед мужем, и перед детьми. И вдруг вспомнилось, как один невидимый собеседник на православном сайте, неправильно поняв мою реплику о том, что наши кресты легкие (я-то имела в виду: даны нам по нашей немощи), эмоционально ответил мне, что, если я считаю свой крест легким, значит, я сама — чей-то крест. Надо же, я — чей-то крест! Никогда о себе в таком ключе не думала. А ведь, действительно, крест — и для мужа, и для детей. Но мы ведь чаще думаем, что это они — наш крест, разве не так? Может, именно в осознании этого и лежит ключ к преодолению конфликтов в семье?

…А в целом, наверное, все не так уж безнадежно. Потому что, воцерковляясь, мы вряд ли будем «не разговаривать друг с другом» по три дня; не ляжем спать, не примирившись; первыми попросим прощения. Мы прибегаем к молитве, учимся нерешаемые проблемы воспринимать как волю Господа. Смиряемся перед тем, что дети не такие, как нам хотелось бы. Учимся доверять Богу больше, чем себе. И даже, если случаются шумные выяснения отношений, они не ожесточенные и больше похожи на старое доброе итальянское кино, чем на постперестроечный боевик. И это хороший признак, особенно, если сравнить с тем, что было раньше.

Газета "Православная вера", № 10 (438), май, 2011 г.

Вера сантехника

Автор: священник Антоний Скрынников

Недавно в алтаре нужно было посмотреть котел, отвечающий за отопление. Что с ним было, не знаю, но пригласили разобраться прихожанина, сантехника. А мне нужно было провести его в алтарь и показать «проблемную зону».

Подойдя к двери алтаря, он стал снимать обувь. Не смотря на мои уговоры не делать этого, что в алтарь все заходят так, он меня не послушал и сказал, что в святое место в обуви не зайдет. Потом он долго кланялся престолу и молился. В конце концов, стал разбирать котел, а я вышел.

Зайдя через 10 минут в алтарь, я услышал, что он с кем-то разговаривает. Я прислушался и услышал удивительные слова: «Господи, Родненький, помоги мне. Куда же я без тебя со своим умом, не оставь меня, без тебя мне не справиться».

Это был реальный разговор реального человека с реальным Богом. Он разговаривал с ним, зная, что Он здесь рядом с ним. Это был разговор любящего сына с любящим отцом.

И стало страшно, как быстро мы привыкаем к святости алтаря, что порой поклоны сделать бывает лень. Дай, Господи, нам всем такую «детскую» веру...

PS: У коптов есть благочестивая традиция: подходя к причастию, снимать обувь.

Мифы о мифологии

Автор: Ирина Гончаренко

Разговор об античной мифологии подобен путешествию по некоей анфиладе, где перед каждой следующей дверью каждому лично придётся определяться, стоит ли идти дальше...

Дверь первая

Нет ли в интересе к этой теме предательства мучеников, которые гибли, отказываясь приносить жертвы античным богам? Не пойдём ли мы, читая мифы, в капище Венеры, воздвигнутое на месте Голгофы?

Три грации. Фрагмент картины «Весна» Сандро Боттичелли
Три грации. Фрагмент картины «Весна» Сандро Боттичелли

Человек, пребывающий в непрестанной молитве, человек, не нуждающийся в костыле культуры, эту статью не читает, а тем, кто читает, скажу «нет» и приведу два аргумента. Первый из книги отца Андрея Кураева:

«Император Юлиан Отступник предложил христианам быть предельно серьёзными. Законом от 17 июня 362 года он предложил им не изучать классическую литературу (ибо она вся пропитана мифами), не беседовать об этих книгах с детьми, то есть отказаться от преподавания в светских школах.

Но, к счастью для христиан, устами Церкви той поры были не пугливые суеверы, а святитель Григорий Богослов. Себя он называл филологом (любителем словесности) и об указе Юлиана отозвался так:

„Тогда как дар слова есть достояние всех словесных тварей, Юлиан, присвояя его себе, ненавидел в христианах, и о даре слова судил крайне неразумно. Во-первых, неразумно тем, что злонамеренно, по произволу, толковал наименование, будто бы эллинская словесность принадлежит язычеству, а не языку. Почему и запрещал нам образовываться в слове, как будто такое наше образование было похищением чужого добра. Но сие значило то же, как если бы не дозволять нам и всех искусств, какие изобретены у греков, а присвоять их себе по тому же сходству наименования“».

Даже в четвёртом веке христианам не страшно было прикасаться к мифологии, ибо она была для них частью культуры, а не веры. Тем более сейчас, несмотря на самые дикие попытки возрождения собственного язычества, поверить в греческих и римских богов всерьёз не пытается никто. Это повод разве что для шуток. Татьяна Толстая рассказывает, как «один современный английский археолог, который в Асклепия совершенно не верил, а верил только в археологическую науку, тем не менее, решил переночевать в развалинах храма и посмотреть, что будет. Проверить Асклепия на вшивость.

- И что было?

- Он пишет, что действительно ему явился во сне оскорблённый Асклепий. И наорал на него: „Пшёл вон отсюда!.. Дрянь такая!..“»

Дверь вторая

«Свадьба Психеи». Эдвард Коли Бёрн-Джонс
«Свадьба Психеи». Эдвард Коли Бёрн-Джонс

Античная мифология и античная литература в непричёсанном и не адаптированном для детей виде — очень часто штука крайне непристойная. Если не пользоваться привычным в подобных ситуациях переходом на церковнославянский, мол, «срамно глаголати», могу процитировать, как совсем недавно на лекции по античной литературе в Киевском университете преподаватель сказал сидящим перед ним барышням: «А дальше я вам рассказывать не могу как мужчина и отец». Знать о том, что язычество не таково, как у Куна, нужно, пожалуй, тем, кто его уж очень идеализирует, а мы войдём в дверь третью, туда, где царит уже упомянутый Кун, пересказавший и отредактировавший античную мифологию так, что её можно читать детям. За этой дверью только лучшее, что создали языческие Греция и Рим. И весь наш последующий разговор будет только о лучшем.

Дверь третья

Хорошо, что мы знаем о подвигах Геракла, что Троянский цикл мифов и «Одиссея» пересказывают школьникам Гомера, полный текст которого они не одолеют. А как же без Персея и Андромеды, без аргонавтов, без «Энеиды» Вергилия? Почему мифы интересны тысячи лет? В них есть то, что не умирает, ибо соответствует человеческой совести, человеческой сущности. Мы восхищаемся героизмом и мужеством Геракла, а не только его силой. Наша любовь к подвигу, приключениям, наши представления о чести и долге, о верности, о гостеприимстве, о самоотверженности делают мифы увлекательным чтением. Мы читаем о людях, понятных нам. Сергей Сергеевич Аверинцев в очень интересной работе о Вергилии, создателе римской исторической мифологии, пишет: «Нис и Эвриал — именно образы юности как состояния души, мы видим их не только извне, но и изнутри. „Эвриал весь замер, уязвлённый великою жаждою похвал“, — читаем мы в „Энеиде“, а потом слышим, что ему не страшно идти на ночную вылазку, но страшно рассказать о ней своей старой матери: „Я не выдержу слёз родительницы“. От этих образов ведёт прямая дорога к героическим и впечатлительным юношам европейской поэзии. Шиллеровский культ священного огня дружбы и рвущейся к славному деянию молодой и целомудренной свежей воли, воспитавший столько душ в прошлом веке, очень многим обязан Вергилию».

А как проникновенно прощание Гектора с Андромахой перед тем, как Гектор из чувства долга отправляется на верную смерть. А мучительное чувство вины Энея перед Дидоной, хотя он выполняет волю богов и не может поступить иначе. А верность Пенелопы! Мифология греков и римлян — гораздо более здоровое явление культуры, чем постмодернизм или жвачка глянцевых журналов и сериалов.

Одиссей и сирены». Джон Уотерхаус
Одиссей и сирены». Джон Уотерхаус

Дверь четвёртая

Но войдём в дверь четвёртую и посмотрим на пересказанные Куном благообразные мифы как люди христианской цивилизации. Поскольку материал необъятен, остановимся на подвигах Геракла. Самое лучшее и любимое у меня в его истории — не победы над Лернейской гидрой или Немейским львом, хотя в детстве запоминается именно это. Сейчас меня больше всего трогает история пребывания Геракла у Адмета. Он появился в доме, где только что умерла любимая жена его друга и радушного хозяина. Адмет пытается скрыть от Геракла своё горе, чтобы не нарушить законов гостеприимства. Геракл в неведении пирует, а потом всё-таки узнаёт от слуги о глубоком горе, пришедшем в дом. И Геракл подстерегает бога смерти Таната у гробницы Алкестиды, борется с ним и вынуждает вернуть Адмету жену. Здесь и сострадание, и самоотверженность, и дружеская верность.

«Оплакивание». Фредерик Лейтон
«Оплакивание». Фредерик Лейтон

Но Геракл совершает и множество странных и страшных поступков. И не всегда понятно, почему он несёт за них наказание. «Гера наслала на Геракла ужасную болезнь. Лишился разума Геракл, безумие овладело им. В припадке неистовства Геракл убил своих детей и детей своего брата». «Гераклом внезапно овладел неистовый гнев, посланный на него богиней Герой. Не владея собой, схватил он Ифита и сбросил его со стены крепости. Насмерть разбился несчастный Ифит. Этим убийством, совершённым против воли, прогневал Геракл Зевса, так как он нарушил святость уз дружбы. В наказание наслал на него Зевс тяжкую болезнь». Фатализм греков страшен. Козни строит Гера, лишая героя свободы воли, — наказан же Геракл.

Но есть страшные поступки, мысли и чувства Геракла, которые не объясняются никаким помрачением ума, поскольку для людей дохристианской цивилизации они, надо полагать, совершенно естественны. Когда обманутая кентавром Нессом жена Геракла Деянира послала Гераклу плащ, пропитанный, как она думала, приворотным зельем, а на самом деле ядом, первое, что сделал Геракл, почувствовав боль, — убил, схватив за ногу и ударив о скалу, гонца, который ни в чём не повинен. Когда же Гераклу открылось, что Деянира, узнавшая о своей страшной ошибке, в отчаянии закололась кинжалом, он сокрушается, что она уже мертва и он не может убить её собственноручно. Я уж не говорю о том, что Деянира растревожилась в связи с вполне правдивыми слухами о том, что Геракл решил заново жениться на другой.

За желание жениться на другой, или, говоря современным языком, развод, расплатился сполна Ясон. Они с Медеей стоили друг друга. Череда вероломства и жестокости вряд ли могла увенчаться тихим счастливым браком.

А наш любимый Одиссей убивает женихов Пенелопы уже после того, как они просят прощения и предлагают возместить убытки, причём совершенно чистосердечно. Интересно, что Данте поместил Одиссея в ад, но не за мстительность и жестокость, а как «дурного советчика», иными словами, провокатора. За изобретение Троянского коня Данте в «Божественной комедии» сурово наказал «хитроумного Одиссея».

Да что говорить о героях — всё-таки людях, если и боги греков совершают страшные и дикие поступки. Вспомним, как сбросила с Олимпа и покалечила своего сына Гефеста Гера за то, что он был не так красив, как ей хотелось. Вспомним Марсия, с которого Аполлон живьём содрал кожу, поскольку тот дерзнул состязаться с ним в мастерстве музыканта. Вспомним Арахну, превращённую Афиной в паука за подобную дерзость в ткачестве.

Дверь пятая

Откроем пятую дверь и поговорим о том, как преломляется античная мифология в последующей культуре. То, что античность стала образцом и для Ренессанса, и для классицизма, общеизвестно. И поначалу мы поведём речь даже не столько о содержательной стороне мифологии, сколько о порождённой ею скульптуре. И опять мы вынуждены коснуться того, насколько созерцание этих обнажённых или мало одетых мраморных фигур христианину пристало. Тому, кто хоть раз был на пляже или просто ходит по улицам мегаполисов, обмылив глаз о бигборды и фривольно одетых сограждан, пристало вполне. Греческая скульптура воспевает красоту и совершенство человеческого тела. Это именно красота без вульгарности. Мраморные боги греков одеты в величавое спокойствие. Даже античные сюжеты прерафаэлитов, в которых почти нет обнажённой натуры, менее целомудренны: в них есть некое сибаритство, томность, манерность, преддверие декаданса. Я имею в виду картины Уотерхауса, Альма-Тадемы, Лейтона, Пойнтера. Всё это художники конца девятнадцатого — начала двадцатого века. А вот у Боттичелли в пятнадцатом веке получилось воспроизвести гармоничную спокойную красоту античности. Не случайно столь любимы его «Весна» и «Рождение Венеры».

Всё познаётся в сравнении. В этой истине я в очередной раз убедилась, когда несколько лет назад попал мне в руки журнал «Караван», в котором я стала рассматривать, как фотограф, нарядивши современных людей в соответствующие костюмы, лепит из них знаменитые живописные полотна. И вот попались мне три грации — фрагмент «Весны». Три какие-то современные певицы этих граций изображали. И тут мне стало всё ясно и про величавую красоту греческой скульптуры, и про чистоту боттичеллевских полотен, и про то, каким хронически неприличным, оказывается, может быть выражение лица современниц.

Возможно, правда, и другое сравнение. Сколь жалки мы будем со всем своим интересом к античной мифологии, к Фидию, Скопасу и Праксителю в сравнении со святителем Митрофаном Воронежским, отказавшимся даже под угрозой смертной казни явиться к Петру Первому, пока тот не уберёт стоящие у дворца статуи античных богов.

По сравнению со святостью всё убого. Большинство из нас совершают своё жизненное плавание между Сциллой культуры, в которой всякое случается, и Харибдой ретивого установления запретов, которые сами по себе от святости так же далеки, как и интерес к искусству.

Литературное эхо

Но вернёмся от скульптуры к тому, как в последующей культуре преломляется содержательная сторона мифов. Мы уже этого отчасти коснулись, когда говорили о влиянии вергилиевского героического идеала и на литературу, и на воспитание в восемнадцатом-девятнадцатом веках.

Мне бы хотелось коснуться любимого Льюиса. Зачем ему в Нарнии кентавры, дриады, фавн мистер Тумнус? Персонажи античной мифологии у Льюиса вместе с неантичными гномами и говорящими животными напоминают нам совершенно реальную истину: мир волшебен, мир полон чудес. Появление Вакха вместе с Асланом в финале одной из «Хроник Нарнии», в «Принце Каспиане», появление его в сопровождении танцующих менад и Силена на ослике воплощает конец унылой, скучной и ненастоящей жизни. Хмель завивается в окно класса, где учат выдуманную историю девочки в безобразных тесных воротничках и толстых колючих чулках, и превращает класс в зелёный шатёр, в лесную прогалину, доска вдруг оказывается кустом роз.

А в книге Грэхема «Ветер в ивах», которая относится к классике английской детской литературы, Крот и Крыс, отправившиеся искать пропавшего выдрёнка Пухлика, слышат флейту Пана, покровителя животных, и движутся на её звук. Этот эпизод — удавшаяся попытка объяснить ребёнку, что такое благоговение, не касаясь того, что нам свято.

«Крот поднял мордочку, и тогда... В яркой чистоте долгожданных мгновений, когда весь мир привстаёт на цыпочки и затаив дыхание встречает солнце, Крот увидел... — и потонул во взоре всемогущего Друга. Нескоро он разглядел загнутые назад рожки, щедро позолоченные зарёй, курносое лицо и добрые глаза, смотревшие вниз на крота хитро и ласково... увидел ту самую свирель, прекрасный упругий изгиб мохнатых ног на зелёной траве и, наконец, разглядел, что у самых копыт, свернувшись калачиком, крепко и сладко сопит кто-то маленький, пушистый и круглый. Всё это Крот отчётливо видел в утреннем свете, и пусть он не мог шевельнуться или вздохнуть, он видел, а значит, был жив, а живой — как он мог не верить собственным глазам?

- Крыс, — шепнул он, собравшись с духом, — вы боитесь?

- Боюсь? — глаза Крыса блестели невыразимой радостью. — Боюсь? Его? Разве это возможно?.. И всё же... И всё же я боюсь, Крот».

С одной стороны — в сказках, с другой стороны — в стихах счастливо продолжает жить античная мифология. При всём расположении к Волошину, нельзя не сказать, что вершина, которая вряд ли когда нибудь будет превзойдена, — это, конечно, стихи Мандельштама. Не случайно второй период его творчества в литературоведении принято называть крымско-эллинским.

Знаменитые «Письма римскому другу» Бродского имеют отношение к античной философии, а не мифологии, и их мы, соответственно, в этот ряд не поставим.

Ответ на вопрос, почему античные мифы в двадцатом веке поселились в поэзии и сказке, найдём в «Вечном человеке» Честертона. Его трудно цитировать, ибо хочется переписывать страницами.

«Чем человек проще, тем он тоньше. Каждый должен помнить это, потому что каждый был ребёнком. Когда мы видим прекрасное, нам не терпится отыскать в нём смысл, узнать его тайну. Для поэта и художника нет совершенства там, где нет души. Мифы не аллегория. Дриада — совсем не то, что какой-нибудь бог тяготения. Дух водопада — не дух падения воды. В том-то и суть, что он одухотворяет воду, придаёт ей смысл. Ведь и Рождественский Дед не отвлечённая идея снега или святости. Каждый настоящий художник сознательно или бессознательно чувствует, что касается потусторонних истин, что его образы — тени реальности, увиденной сквозь покров. Мистик, создавший мифы, знал: что-то да есть за облаками и в листве деревьев. И ему казалось, что, погнавшись за красотой, он это отыщет магией воображения. Мифы серьёзны как искусство, но не как нравственность. Люди и боги постоянно враждуют, и не совсем ясно, кто прав, кто виноват. Иногда мне кажется, что греки прежде всего верили в поклонение, а поклоняться было некому. Всё зыбко и смутно, всё дробится и расплывается, потому что всё это — гадание и грёзы.

Тот, кто не любит мифов, не любит людей. Но тот, кто особенно любит мифы, понимает, что они никогда не были религией, если мы называем религией христианство и даже ислам. Они утоляют некую часть тех нужд, которые удовлетворяет религия. Так, человек непременно хочет делать определённые вещи в определённое время, он должен во что бы то ни стало упорядочить своё веселье. Мифы дают календарь, но это ещё не вера. Сущность язычества можно выразить так: оно пыталось открыть тайны высшей реальности с помощью одного воображения».

Прыг: 043 044 045 046 047 048 049 050 051 052 053
Скок: 010 020 030 040 050 060 070 080 090 100
Шарах: 100



E-mail подписка:

Клайв Стейплз Льюис
Письма Баламута
Книга показывает духовную жизнь человека, идя от противного, будучи написанной в форме писем старого беса к молодому бесенку-искусителю.

Пр. Валентин Свенцицкий
Диалоги
В книге воспроизводится спор "Духовника", представителя православного священства, и "Неизвестного", интеллигента, не имеющего веры и страдающего от неспособности ее обрести с помощью доводов холодного ума.

Анатолий Гармаев
Пути и ошибки новоначальных
Живым и простым языком автор рассматривает наиболее актуальные проблемы, с которыми сталкивается современный человек на пути к Богу.

Александра Соколова
Повесть о православном воспитании: Две моих свечи. Дочь Иерусалима
В интересной художественной форме автор дает практические ответы на актуальнейшие вопросы современной семейной жизни.