Ф.М. Достоевский о духовно-нравственном развитии человека и общества

Автор: А.А. Новикова-Строганова, доктор филологических наук, профессор, г. Орёл

Творчество Ф.М. Достоевского (1821 – 1881) – одно из вершинных достижений русской классической литературы – справедливо уподобляют космосу. Созданный писателем художественный мир столь грандиозен по масштабам мысли и чувства, глубине духовных проникновений, что представляет собой своего рода вселенную.

В 2011 году всё образованное человечество отмечает юбилей писателя (190 лет со дня рождения) и чтит память о нём (130 лет со дня смерти). Феномен Достоевского заключается в том, что интерес к нему во всём мире не только не ослабевает, но со временем всё более возрастает. Ведущие университеты Западной Европы, США, Японии и других стран уже давно и достаточно глубоко изучают творчество великого русского классика не только на факультетах филологии, но и философии, психологии, юриспруденции, социологии, смежных дисциплин.

Но в своём Отечестве о Достоевском вспоминают по преимуществу лишь в годы «круглых» дат. С сожалением приходится констатировать, что Россия в этом отношении выступает в парадоксальной трагикомической ситуации «сапожника без сапог», оставляя труды своего выдающегося соотечественника, равно как и многие другие духовные ценности, на периферии общественного сознания. В то же время освоение открытий Достоевского может принести не умозрительные, а практически насущные результаты для создания прочного духовно-нравственного фундамента современного общества.

В своих трудах писатель остро поставил ряд кардинальных для человечества тем и проблем: какова природа добра и зла; как уживаются в душе человека стремление к саморазрушению и самовосстановлению – «идеал содомский» с «идеалом Мадонны»; в чём сущность и назначение жизни; как преобразовать мир на основах духовности, нравственности, уважения достоинства личности; как соединить в нераздельное целое справедливость, законность, правосудие. Ответы на эти и другие «вечные» вопросы, над которыми издревле бьётся человеческое сознание, выдающийся художник и мыслитель оставил в своих произведениях, которые сегодня воспринимаются как пророчество, провозвестие, как дар и задание непрестанного совершенствования.

Апеллируя к «Вечной Истине», Достоевский выражает твёрдое убеждение в том, что «люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей» [1]. В новом тысячелетии современное человечество живёт всё теми же грядущими упованиями. «А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – всё бы сразу устроилось! – утверждает писатель устами героя своего «фантастического рассказа» «Сон смешного человека» (1877) . – Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдёшь, как устроиться. А между тем ведь это только – старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же!» (14, 137). Выраженный в предельно простой и всякому понятной форме христианский идеал, заповеданный в Евангелии, к которому обращается Достоевский: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк. 12: 31), – по высоте духовного задания оказывается до сих пор непосильным, недосягаемым и не превзойдённым. Новый Завет вечно нов и всё так же принадлежит горизонту нездешнего бытия.

Исследуя духовную природу человека, состояние общества, писатель-пророк в своих открытиях предвосхищал будущее. «По глубине замысла, по широте задач нравственного мира, разрабатываемых им, этот писатель стоит у нас совершенно особняком, – писал о Достоевском М.Е. Салтыков-Щедрин. – Он не только признаёт законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже идёт далее, вступает в область предвидений и предчувствий, которые составляют цель не непосредственных, а отдалённых исканий человечества» [2].

«Предвидения» и «предчувствия» Достоевского подтверждаются движением истории. В статье «Достоевский и революция» (1921) – к 100-летию писателя В.Ф. Переверзев проводил мысль об острой современности классика в тот «момент великого революционного сдвига, в момент катастрофического разрушения отжившего старого мира и постройки нового. <…> Достоевский – всё ещё современный писатель; современность ещё не изжила тех проблем, которые решаются в творчестве этого писателя. Говорить о Достоевском для нас всё ещё значит говорить о самых больных и глубоких вопросах нашей текущей жизни <…> Читайте Достоевского, и вы многое поймёте» [3]. Пережив в очередной раз «катастрофическое разрушение» устоявшегося, мы можем с полным основанием присоединиться к этой оценке и в нынешний юбилейный год Достоевского.

Хаотическое состояние капиталистической России в «наше зыбучее время», когда традиционные ценности и сами понятия о добре и зле начали меряться «аршином близорукой выгоды», стали размытыми, относительными, охарактеризовано в романе «Бесы» (1872): «точно с корней соскочили, точно пол из-под ног у всех выскользнул» (7, 309). Прочную опору в этом шатком мире писатель обрёл в православной вере с её идеалами жертвенной любви к Богу и ближнему, «потому что Православие – всё». Эту отточенную формулу заносит Достоевский в свои записные книжки, хранящие столь же заветные мысли: «Нации живут великим чувством и великою, всё освещающей снаружи и внутри мыслью, а не одною лишь биржевой спекуляцией и ценою рубля»; «В Европе – выгода, у нас – жертва…»; «Русский народ весь в Православии и идее его». Писатель усматривал в Православии не одну только догматику, но главное – живое чувство, живую силу. «Вникните в Православие, – призывал Достоевский, – это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех основных живых сил, без которых не живут нации. В русском христианстве по-настоящему и мистицизма-то нет вовсе, в нём есть одно человеколюбие, один Христов образ – по крайней мере это главное» [4].

Формально-показная, официозная набожность, во многом принятая в настоящее время, ведёт к тому, что от Бога остаётся «мёртвый образ, которому поклоняются в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни». Об этом размышлял писатель в своём последнем романе «Братья Карамазовы» (1881), герой которого – чистый сердцем и помыслами Алёша Карамазов – стремится следовать евангельскому завету «раздай всё и иди за Мной» – в отличие от псевдопоследователей Христа: «Не могу я отдать вместо “всего” два рубля, а вместо “иди за Мной” ходить лишь к обедне» (9, 31).

Идейно-художественная система Достоевского в целом сформировалась на почве его глубоко религиозного мировоззрения. Основы христианского мировидения и нравственного развития личности изначально закладывались в традициях семейного воспитания. Русская семья имела утраченный ныне статус «малой церкви», где дом – храм; очаг – алтарь; семейный уклад – благочестие; идеал – любовь к Богу и ближнему; дружелюбие и взаимопонимание между чадами и домочадцами. Достоевский вспоминал: «я происходил из семейства русского и благочестивого... Мы в семействе нашем знали Евангелие, чуть ли не с первого года». Самые ранние детские переживания религиозного характера писатель хранил всю жизнь. Он запомнил, как в церкви мать причащала его, двухлетнего, и как «голубок пролетел из одного окна в другое»; как около трёх лет отроду он прочёл при гостях молитву: «Всё упование, Господи, на Тя возлагаю, Матерь Божия, сохрани мя под кровом своим», – чем привёл всех в состояние радостного умиления. Возможно, эти первые сокровенные впечатления, вызванные Светом и Словом (то и другое – именования Бога в Новом Завете), способствовали пробуждению в ребёнке «нового, уже сознающего себя и мир человека» [5]. Детская непосредственная религиозность, примиряющая веру с рассудком, впоследствии укрепилась осознанным убеждением. «Записная книжка» писателя содержит глубоко выстраданное признание: «Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла» [6].

В своей собственной семье Достоевский был нежным и заботливым отцом, талантливым педагогом и воспитателем, внимательным ко всем проявлениям детской натуры. Он делал всё, «что можно бы сделать трудом и любовью, неустанной работой над детьми и с детьми, всё, чего можно было бы достигнуть рассудком, разъяснением, внушением, терпением, воспитанием и примером» (14, 223). «Главная педагогия – родительский дом», – уверен писатель.

Основой его воспитательной доктрины явилась религиозно-философская идея о человеке как «венце творения», об уникальности и неповторимой ценности каждой человеческой личности. О своём первенце – дочери Соне – Достоевский писал А.Н. Майкову в мае 1868 года: «Это маленькое трёхмесячное <создание>, такое бедное, такое крошечное – для меня было уже и лицо, и характер» [7]. В очерке «Фантастическая речь председателя суда» (1877) читаем: «у ребёнка, даже у самого малого, есть тоже и уже сформировавшееся человеческое достоинство» (14, 222). Этот тезис получил глубокую нравственно-психологическую разработку в трудах Достоевского задолго до принятия Всеобщей декларации прав человека, где в первой же статье утверждается право каждого на достоинство от рождения: «Все люди рождаются свободными и равными в своём достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства» [8].

Указанный декларативный призыв к мировому сообществу до сих пор остаётся нереализованным благим пожеланием. Во многом потому, что во главу угла человеческих взаимосвязей ставятся товарно-денежные отношения, расчёт, эгоистический интерес, что в свою очередь влечёт подмену Бога ложными кумирами и бездушными идолами. Служение «золотому тельцу» неизбежно ведёт к звериным установкам типа «глотай других, пока тебя не проглотили», в итоге – к духовно-нравственному одичанию и вырождению.

Современное прочтение романа «Братья Карамазовы» – художественного и духовного завещания писателя – показывает, что его тревожные предчувствия сбываются с поразительной точностью. Вот одно из текстуальных подтверждений: «не исказился ли в нём <мире. – А.Н.-С.> лик Божий и правда Его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: “Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай” <…> И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных – зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности ещё не указали. <…> куда пойдёт сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумывал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше» (9, 352 – 353).

Ни наука, ни социальные реформы не способны вывести человека и общество из разъедающего состояния всеобщей уединённости. На бессилие рациональных, прагматических подходов, их духовно-нравственную несостоятельность указывал писатель: «Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Всё будет для каждого мало, и все будут роптать, завидовать и истреблять друг друга» (9, 341). Достоевский предупреждал о том, что поглощённость материальными интересами, рост индивидуализма и катастрофический распад личности при утрате высших идеалов и веры в Бога приведёт человечество к антропофагии (людоедству).

Духовное начало, «искра Божья» – первостепенное, что выделяет человека среди других существ. В то же время «сделаться человеком нельзя разом, а надо выделаться в человека». Писатель справедливо полагал, что для становления личности одного разума, образованности недостаточно, поскольку «образованный человек – не всегда человек честный и что наука ещё не гарантирует в человеке доблести». Более того – «образование уживается иногда с таким варварством, с таким цинизмом, что вам мерзит» (3, 439).

Родителям, наставникам, учителям – всем тем, кому доверено воспитание юных душ, – необходимо постоянно заботиться о самовоспитании и самодисциплине: «ревностный отец даже должен иногда совсем перевоспитать себя для детей своих» (14, 225). «Мы не должны превозноситься над детьми, мы их хуже, – говорил писатель. – И если мы учим их чему-нибудь, чтобы сделать их лучше, то и они нас делают лучше нашим соприкосновением с ними. Они очеловечивают душу нашу». Отцам семейства, которые «лишь откупились от долга и от обязанности родительской деньгами, а думали, что уже всё совершили», Достоевский напоминает, что «маленькие детские души требуют беспрерывного и неустанного соприкосновения с вашими родительскими душами, требуют, чтоб вы были для них, так сказать, всегда духовно на горе, как предмет любви, великого нелицемерного уважения и прекрасного подражания» (14, 223).

В романе «Братья Карамазовы» выражена заветная мысль об особенной, «ещё в ангельском чине», природе ребёнка: «Дети, пока дети, до семи лет, например, страшно отстоят от людей: совсем будто другое существо и с другою природой» (9, 267). Всё это обращает к евангельской заповеди «Будьте как дети». Христос говорит ученикам: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» (Мф. 18: 3).

Писатель следил за религиозно-нравственным формированием своих детей и указывал на громадное универсально-воспитательное воздействие Священного Писания: «Библия принадлежит всем, атеистам и верующим равно. Это книга человечества». На пороге инобытия он читал детям новозаветную притчу о блудном сыне. И умер с Евангелием в руках. Новый Завет, провожая писателя в вечность, открылся на словах Христа: «не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду».

Современники Достоевского сохранили воспоминания о его отношении не только к собственным, но и к чужим детям. Их судьбы постоянно тревожили сознание и душу: «Дети – странный народ. Они снятся и мерещатся» (13, 14). Христианское воспитательное credo Достоевского получило многообразное воплощение в письмах, дневниках, заметках, публицистике; наиболее глубокую разработку – в художественном творчестве, во всех без исключения произведениях. Можно утверждать, что творчество писателя в целом – своего рода «религиозно-педагогическая поэма».

Так, «Подросток» (1875) – в полной мере «роман воспитания». Главный герой – вступающий в жизнь юноша Аркадий Долгорукий – порабощён ложной идеей «стать Ротшильдом». Он считает, что «деньги – это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество». В черновиках к «Подростку» охарактеризована ситуация, на почве которой вырастают идеи преступной наживы: «Треснули основы общества под революцией реформ. Замутилось море. Исчезли и стёрлись определения и границы добра и зла. <…> Нынче честно не проживешь» [9]. В то же время, по убеждению писателя, «основные нравственные сокровища духа, в основной сущности по крайней мере, не зависят от экономической силы» (14, 419). Подросток постепенно освобождается от маниакальной цели обогащения, достигаемого любыми способами. В стремлении к праведной жизни происходит «восстановление падшего человека».

В «Подростке» и «Дневнике писателя» Достоевский исследовал также проблему «разложения семейного начала» и пришёл к выводу, что «случайность современного русского семейства <…> состоит в утрате современными отцами всякой общей идеи в отношении к своим семействам, общей для всех отцов, связующей их самих между собою, в которую бы они сами верили и научили бы так верить детей своих, передали бы им эту веру в жизнь. <…> самое присутствие этой общей, связующей общество и семейство идеи – есть уже начало порядка, то есть нравственного порядка, конечно, подверженного изменению, прогрессу, поправке, положим так, – но порядка» (14, 209 – 210).

С утратой общей идеи и идеалов также изнутри подрывается лад современной семьи. Понятия: супружество, семья, отцовство, материнство, детство – духовно опустошаются, становясь лишь правовыми категориями и терминами. Отношения в семье зачастую строятся не на незыблемом духовно-нравственном фундаменте, а на основе формальной юридической связи сторон брачного контракта, гражданско-правового договора, наследственного права и т.п. Если нет фундаментально-глубинной духовной опоры, скрепляющей семейный очаг, то семья неизбежно становится ненадёжной, зыбкой, «случайным семейством» – по определению Достоевского.

«Больные» вопросы: «как и чем и кто виноват?»; как прекратить детские страдания; как «сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё» (9, 565) – с особенной силой поставлены в последнем романе «великого пятикнижия» («Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы»). Среди его основных идей – сокровенная мысль: достижение мировой гармонии «не стоит <…> слезинки хотя бы одного только <…> замученного ребёнка» (9, 275).

По воспоминаниям известного русского юриста, литератора и общественного деятеля А.Ф. Кони, Достоевский «безгранично любил детей и старался своим словом и нередко делом ограждать их и от насилия, и от дурного примера. <…> Но с детьми для юриста связан, помимо святой задачи их защиты от насилия и нравственной порчи, ещё один из важнейших и труднейших вопросов <…> – о применении к ним уголовной кары». Знаменитый адвокат настоятельно советовал коллегам-юристам сверяться в своих решениях с Достоевским: «всякий, кто захочет вдумчиво подвергать детей карательному исправлению, не раз должен будет искать совета, разъяснения, поучения на страницах, написанных их <…> другом и заступником» [10].

Посещая колонию малолетних преступников, Достоевский приходит к выводу о том, что именно «зверски равнодушное» отношение государства и общества к молодому поколению вытравляет в юных душах «всякие следы человечности и гражданственности» (13,21). Писатель нашёл «недостаточными» имеющиеся в арсенале юридической системы «средства к переделке порочных душ в непорочные» (13, 29).

«Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести» (9, 73), – размышлял Достоевский в романе «Братья Карамазовы». Свои чаяния он выразил устами «русского инока» старца Зосимы: «если бы всё общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления уменьшились бы в невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлучённого, предупредить замышляющего и возродить падшего» (9, 75).

Утрата веры в Бога и бессмертие, заглушающая голос совести, ведёт к преступной теории «всё позволено», к власти «элиты» над «муравейником», «слабосильными бунтовщиками», которые под конец «станут послушными» (9, 285). «Покорное стадо» не в силах вынести свободы, а значит – и нравственной ответственности, – данной Христом, и принесёт эту свободу к ногам «избранных». В легенде Ивана Карамазова о «великом инквизиторе» этот наследник Римской империи строит свою власть на «чуде, тайне, авторитете» – на всём том, что отверг Христос, преодолевая дьявольские искушения. Инквизитор по-прежнему манит людей идеалом Христа: «мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твоё. Мы их обманем опять, ибо Тебя мы уж не пустим к себе» (9, 286). В действительности власть отреклась от Бога и служит силе, противоположно направленной: «Мы не с Тобой, а с ним, вот наша тайна! <…> мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными» (9, 290).

Современная Европа, считает Достоевский, пошла по пути «великого инквизитора»: «во многих случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно исчезнуть. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство» (9, 74 – 75). Церкви в государстве отводится «как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, – и это повсеместно в наше время в современных европейских землях» (9, 71 – 72). Путь православной России должен быть иным: «По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более» (9, 71 - 72).

В дискуссии о церкви и государстве старец Зосима, несмотря на скепсис оппонентов («это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далёкого, во втором пришествии. <…> Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч.» – 9, 72), выражает несомненную веру в христианское преображение жизни: «Правда, <…> теперь общество христианское пока ещё само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает всё же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти ещё языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времён и сроков в мудрости Божией, в предвидении Его и в любви Его. И что по расчёту человеческому может быть ещё и весьма отдалённо, то по предопределению Божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях» (9, 75).

Одна из важнейших в системе идей Достоевского – мысль о личной нравственной ответственности каждого за состояние собственной души и за судьбы целого мира: «всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов <…> И воистину верно, что когда люди эту мысль поймут, то настанет для них Царствие Небесное уже не в мечте, а в самом деле» (9, 340). С точки зрения писателя, заниматься социально-политическими преобразованиями прежде христианского преобразования души человеческой – всё равно, что ставить телегу впереди лошади: «Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства» (9, 341).

На упреки в утопизме писатель отвечал, что он лишь «реалист в высшем смысле». Всё сбывается по Достоевскому. Жизнь подтверждает глубокую правоту его заветных идей.

Писатель оставил неординарные и не лёгкие для исполнения заветы: не дать «низложить ту веру, ту религию, из которой вышли нравственные ос­нования, сделавшие Россию святой и великой»; «войти в борьбу» с «ужас­ными впечатлениями», «мрачными картинами», «искоренить их и насадить новые» – «чистые, святые и прекрасные».

За прошедшее время значимость этих задач нисколько не уменьшилась. Вопросы, поднятые в творчестве классика, – «об абсолютном праве, об отношении права к вечным ценностям – к вере, Истине, справедливости» [11] – не могут и не должны оста­ваться на задворках общественного сознания. Сегодня вдумчивые учёные констати­руют неразработанность в праве аксиологических и антропологических под­ходов. По справедливому суждению современных правоведов, «в правовой науке мы привыкли заниматься непосредственными “замерами” правовых явлений: преступности, деликтности, знания права населением и т.д. <...> Наше право всё более вырождается в наукообразное законодательство <...> Отечественное право должно измениться. Юриспруденция, построенная на римских <кабальных> формулах, должна обрести новую творческую форму в русском пра­вовом психологизме, выразителем которого был Ф.М. Достоевский» [12].

Опыт писателя по религиозно-философскому, социально-психологиче­скому, этико-эстетическому осмыслению проблем бытия – “Жажда правды и права”, как формулировал Достоевский, – по-прежнему требует серьёзного освоения и может сыграть неоценимую роль в духовно-нравственном развитии наших соотечественников, если только они не уподобятся тем библейским иудеям, кто гнал «пророков в своём Отечестве».


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 т. – Л.: Наука, 1988 – 1996. – Т. 14. – С. 136 – 137. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием в круглых скобках тома и страницы.

2. Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. – М., 1970. – Т. 9. – С. 412.

3. Переверзев В.Ф. Достоевский и революция // Переверзев В.Ф. Творчество Достоевского. – М.;Л.: Госиздат, 1928.

4. Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1876 г. – СПб., 1879. – С. 242.

5. Селезнев Ю.И. Достоевский. – М.: Мол. гвардия, 1985. – С. 13.

6. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. – СПб., 1883. – Т. I. Биография, письма и заметки из записной книжки. – С. 375.

7. Достоевский Ф.М. Письма: В IV т. – Т. II. – М.; Л., 1930. – С. 117.

8. Всеобщая декларация прав человека. Принята и провозглашена резолюцией 217 А (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 10 декабря 1948 года.

9. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. – Л.: Наука, 1972 – 1987. – Т. 16. – С. 7.

10. Кони А.Ф. Фёдор Михайлович Достоевский // Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. – М.: Правда, 1989. – С. 228 – 229.

11. Альбов, А.П., Масленников Д.В., Сальников В.П. Русская философия права – проблемы веры и нравственности // Русская философия права. – СПб.: Алетейя, 1999. – С. 8.

12. Синюков В.Н. Достоевский и отечественная правовая ментальность //Достоевский и юриспруденция. – Саратов: СГАПП, 1999. – С. 11 – 15.

Александр Федосеев: «Творчество — лишь дополнение к богослужебной деятельности»

Александр Федосеев Творчество лишь дополнение к богослужебной деятельности В июне 2011 года вышла очередная книга протоиерея Александра Федосеева — «От Лубен до Харькова». Автор — доктор богословия и философии, настоятель храма св. Новомучеников и исповедников Российских, главный редактор историко-публицистического интернет-альманаха «История XX века». Статьи отца Александра дают ответы на сложные вопросы бытия, его книги помогают читателям найти причины духовного характера происходящим в нашей стране событиям. О творчестве и теме новой книги, актуальности расколов и современной церковно-политической ситуации в Украине мы поговорили с Александром Федосеевым — священником, писателем и отцом пятерых детей.

— Отец Александр, «От Лубен до Харькова» пятая Ваша книга. Расскажите, как рождаются идеи, это выстраданные темы или просто события, которые представляют для Вас интерес, как для доктора богословия?

— Темы моих работ в первую очередь продиктованы выбранным направлением научной работы и приходской жизнью. Расколы в церкви не могут оставить равнодушным ни одного православного человека, тем более я не мог обойти вниманием столь важные исторические события, имеющие огромное влияние на жизнь Украинской Православной Церкви до сего дня.

Каждый православный христианин должен пребывать в духовном трезвении для успешного противостояния многочисленным искушениям, в частности, церковным расколам. Особенно важна миссионерская деятельность Церкви в деле оказания помощи людям, попавшим под пагубное воздействие расколоучителей.

Актуальность миссионерской деятельности отмечает Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. По словам Его Святейшества, после страшных исторических катаклизмов минувшего столетия уже невозможно проповедовать Христа, просто апеллируя к традиции, к генетической памяти, — слишком велики масштабы духовных разрушений. Поэтому речь должна идти о второй христианизации — именно так формулируется задача в принятой в 2007 году Концепции миссионерской деятельности Русской Православной Церкви. Святейший Владыка особо отметил, что для решения стоящих перед Церковью огромных миссионерских задач необходимо, чтобы миссией занимался весь народ Божий — иерархи, священники, диаконы, миряне, в том числе православная, воцерковленная интеллигенция.

Предстоятель напомнил, что в принятой Концепции говорится о миссионерской ответственности мирян, что каждый христианин обязан вносить свою лепту в святое и важное дело миссии. «Самая первая задача, которую мы должны сегодня поставить и постараться быстро решить, — это создание миссионерской инфраструктуры в нашей Церкви, постоянно действующего механизма миссии», — заявил Святейший Патриарх Кирилл.

По словам Его Святейшества, уже давно существует одно звено такой инфраструктуры на общецерковном уровне — Синодальный миссионерский отдел, кое-где в епархиях есть один-два священника, ответственных за миссию; но этих сил никак недостаточно, чтобы откорректировать движение истории. Поэтому формирование общецерковной миссионерской инфраструктуры должно стать приоритетным направлением работы, считает Святейший Патриарх.

— Тема Вашей докторской диссертации «Дисциплинарно-психологический характер церковных расколов». Потом данная тема нашла отражение в Ваших книгах «Язвы расколов», «Расколы и современность». Сейчас проблема поднимается в обсуждаемой нами книге. Чем обусловлен интерес к этому вопросу?

— Церковные расколы волнуют Святую Церковь на протяжении двух тысячелетий. Их видов великое множество, но наиболее остро стоит проблема расколов дисциплинарно-психологического характера. Расколы данного характера включают в себя следующие негативные процессы:

- дискриминация и критика институциональных органов Церкви;

- внутренние церковные проблемы;

- младостарчество и авторитаризм;

- социальный изоляционизм;

- псевдоэсхатологические и апокалиптические настроения;

- процессы гносеологического характера (редукционизм, фанатизм и псевдодуховность).

Главная особенность дисциплинарно-психологических расколов, из которой вытекают все остальные околоцерковные движения, — это время их возникновения: в эпоху крушения социализма и гибели массового атеизма. Дисциплинарно-психологические расколы распространяются преимущественно в больших городах, с развитой культурной и образовательной инфраструктурой. Как показывают исследования, наиболее питательную почву церковные расколы находят в среде людей со средним и высшим образованием.

— Батюшка, почему, на Ваш взгляд, раскольников не учит опыт предыдущих расколов?

— Прежде всего, давайте дадим определение расколу: расколом называется нарушение полного единения со Святою Церковью, с возможным сохранением, однако, истинного учения о догматах и таинствах. Раскол есть отделение, обособление, утрата и отрицание соборности. Характерно, что раскольники считают все остальные расколы, кроме своего, гибельными и ложными, возникшими под действием страстей и гордыни, а свой собственный раскол (мало чем отличающийся от прочих) принимают как единственное счастливое исключение во всей истории Церкви. Более того, раскольник утверждает, что это Церковь отпала от него, а не он — от Церкви.

Чтобы еще более полно ответить на Ваш вопрос, процитирую слова Святителя Филарета Московского: «Православие и раскол так противоположны друг другу, что покровительство и защита Православия естественно должны стеснять раскол; снисхождение же к расколу естественно должно собою стеснять Православную Церковь». А Святитель Киприан Карфагенский считает, что если бы раскольники действительно верили Библии, то нечего было бы доказывать, так как истина была бы очевидна.

Православная Церковь заповедала нам изучать Священное Писание, но при этом руководствоваться разъяснениями святых Отцов, а не собственными мнениями — плодом нашего нечистого и страстного сердца. Раскольники же, ссылаясь на библейские тексты, игнорируют святоотеческое толкование, чем искажают их смысл и символику; поэтому каждый раскольник претендует на роль оригинального эгзегета (толкователя) Библии.

Замечательно по теме церковных расколов выразился глава ОВЦС Митрополит Иларион (Алфеев): «…раскол — это, прежде всего, ожесточенность сердца: когда человек ставит свои интересы и личные убеждения выше тех незыблемых основ, на которых стоит бытие Церкви как вместилища благодати. В этом случае характерным становится пренебрежение принципом апостольского преемства, которое со времен Пятидесятницы лежит в основе единства Церкви, служит одним из исторических гарантов подлинности церковного Предания…очень важно, чтобы иерархи всех Поместных Церквей в своем стремлении способствовать уврачеванию расколов в полной мере проявляли солидарность, осознавая нашу общую принадлежность к единой Церкви. У раскольников не должно создаваться ложного впечатления, что они могут получить евхаристическое общение и церковное признание инуде (Ин. 10: 1) — без покаяния во грехе раскола, без обращения к разрешительной молитве о них Матери-Церкви, от которой они отделились».

— Благодарю за познавательный ответ. Отец Александр, Ваш интерес к проблематике расколов понятен, давайте поговорим о творчестве. Скажите, поиск и анализ документов отнимает много времени?

— В каждой своей книге я стараюсь максимально подробно освятить затрагиваемую проблему. Часто для детального исследования, исключающего возможность ошибок, приходится выискивать редкие архивные документы. Поэтому работа в ГАРФе и других архивных учреждениях отнимает много времени, Вы правы. Но это вполне рациональная плата за возможность в своих исследованиях основываться на достоверном материале.

— Вы пишете определенное количество страниц в день или берете перо только по вдохновению? Кстати об орудиях труда, Вы берете перо, карандаш или клавиатуру?

— Никогда не ставил перед собой задачу написания определенного объема страниц в день или неделю: творчество — не конвейер, работать без вдохновения невозможно. Моей приоритетной целью является донесение важной, нужной и крайне полезной информации до читателей. Каждый раз я не знаю точно, когда книга будет закончена. И не спешу написать как можно больше — согласитесь, количество не может не отразиться на качестве.

Наброски ключевых идей и черновики будущих книг я пишу ручкой — мне так удобнее работать с текстом в самом начале создания книги: анализировать информацию, продумывать сюжет, выстраивать композицию.

Но основной объем я набираю на компьютере. Мы живем в век электронных технологий, и было бы, по крайней мере, странно не воспользоваться благами цивилизации в полной мере.

— Писательство для Вас — творчество, отдых от мирских забот или тяжелый труд? И для кого Вы пишете, отец Александр?

— И труд, и отдых, и творчество. Но в первую очередь я ценю то, что имею возможность донести свою точку зрения по различным духовным вопросам не только с амвона, но и со страниц сочинений, познакомить с моими научными находками как можно больше людей.

Я не ограничиваю свою целевую аудиторию, мои книги читают церковные люди, регулярно посещающие богослужения, но опыт показывает, что книги востребованы и в среде нецерковных, порой даже неверующих людей, а также среди творческой интеллигенции.

Думаю, что книга «От Лубен до Харькова» будет интересна широкому кругу читателей, представителям различных слоев населения. Ее полезность заключается в освещении одной из самых злободневных проблем современной Украинской Православной Церкви в исторической перспективе.

— Батюшка, а как Вы оцениваете современную церковно-политическую ситуацию в Украине?

— Не секрет, что современная ситуация в Украине чрезвычайно нестабильна, украинские политики с «митрополитом» Филаретом заинтересованы в нагнетании напряженности, конфронтации, навязывании антироссийских настроений населению Украины. А история возникновения автокефального движения внутри УПЦ помогает нам лучше осмыслить современное состояние православной церкви в Украине, осознать проблемы разделений и найти пути их решения.

История Православной Церкви в странах постсоветского пространства последних лет насыщена драматическими событиями, многие из которых продолжают оказывать мощное влияние и на нынешнее состояние Русской Православной Церкви. Распался Советский Союз, растет социальное расслоение общества, множатся проблемы, связанные с информационным неравенством. Русская Православная Церковь сохранила свое единство на всем пространстве бывшего Советского Союза, создавая новые формы церковного устройства.

За последнее десятилетие образованы автономные Поместные Церкви, что отражает новые политические реалии современного мира. К отрицательным явлениям, безусловно, нужно отнести процессы стремительной политизации религиозной жизни в странах бывшего советского лагеря, вовлечение в нее политических партий националистического толка, что создало почву для образования в последующем враждебных православию политико-религиозных структур типа УГКЦ, УАПЦ, УПЦ-КП, ИПЦ и т. д.

На территории Украины сложилась одна из самых сложных церковно-политических ситуаций. Страну буквально рвут на части всевозможные раскольнические объединения, вопрос о тяжелом положении Украинской Православной Церкви сегодня волнует многих ученых-богословов. Столь серьезная активность раскольников в Украине, где борьба православных и раскольников буквально за каждый метр занимаемой территории возрастает с каждым днем, никого не оставляет равнодушным.

Вот что пишет по этому поводу митрополит Иларион (Алфеев): «Украинский церковный раскол — прямое следствие грубого вмешательства политических сил в церковную жизнь. Если бы в свое время руководство украинского государства не прибегало к силовому давлению на Церковь, а признало бы ее собственные решения, основанные на внутрицерковных установлениях, никакого раскола в Украине давно бы уже не было. Потому что «независимостью» от Вселенской Православной Церкви, от этой всемирной и многонациональной православной семьи, ни один православный верующий дорожить не может. Если я православный — то зачем мне «независимость» от Православия, от его канонов? А если речь идет о самостоятельности в церковном управлении, в решении внутренних церковных вопросов, то такой самостоятельностью Украинская Православная Церковь наделена уже много лет назад. Что нисколько не мешает ей оставаться в составе Московского Патриархата и сохранять духовное единство со всей Церковью Святой Руси, древнейшей и исконной частью которой является Киев».

В другом месте митрополит Иларион пишет: «Мне вспоминаются слова Святейшего Патриарха (Кирилла — прим. авт.), сказанные им при посещении памятника жертвам массового голода в Киеве вместе с тогдашним Президентом Украины В. А. Ющенко.

На слова Президента о том, что Украине надо создать единую Церковь, Патриарх ответил: «В Украине уже есть единая Церковь — это Украинская Православная Церковь, возглавляемая Блаженнейшим Митрополитом Владимиром. Это Поместная Церковь, которая является самоуправляемой частью Московского Патриархата».

И действительно, все остальные группы, называющие себя «Церковью», являются расколом, то есть с церковной точки зрения — самозванцами. Это люди, которые присвоили себе титулы, и не имеющие права по церковным канонам совершать богослужения. Такие группы не являются легитимными церковными структурами, и потому любое объединение должно быть вокруг канонической Украинской Православной Церкви».

— Батюшка, вспомним, что Вы — не только богослов, но и настоятель строящегося Храма. Это всегда сопряжено с определенными искушениями и сложностями. На Вашем попечении целый приход. Вы воспитываете пятерых детей. Как удается все успевать?

— Бесспорно, забот очень много, трудно проявлять полноценное попечение и о храме, и о семье одновременно. А успевать все удается исключительно с Божией помощью, даже остается время для написания книг. Ни в коем случае не жертвую благочинием в храме, семейным благополучием или другими своими первостепенными обязанностями ради творчества — оно является лишь дополнением к моей богослужебной деятельности.

— Вы, я знаю, настоятель формирующегося, «молодого» прихода, что Вы можете посоветовать воцерковляющимся, на какие аспекты духовной жизни им стоит обратить внимание, чего опасаться в первую очередь?

— Часто православные христиане, особенно те, кто пришел к вере недавно, испытывают чувство неловкости и растерянности, не зная, как себя вести в храме, не понимают смысл происходящего, зачастую неверно истолковывают церковные обряды. Но по милости Божией ныне издается огромное количество душеполезных книг. Читающий человек имеет замечательную возможность узнать опыт Церкви, от самых простых вещей до глубин сокровенного церковного жительства.

Но я хочу подчеркнуть: узнать об опыте и узнать сам опыт — принципиально разные вещи. Каждый христианин, даже сравнительно небольшое время пребывающий в Церкви, знает, что опыт чтением не берется. Более того, в каких-то случаях чтение может оказаться даже неполезным. Стать действительно церковным человеком — значит стать человеком, несущим в себе Христа, Его нрав, Его характер.

Поэтому для того, чтобы жить и действовать по Христу, должно иметь еще что-то помимо книг. Что же? Необходимо живое участие Бога, то действие благодати, которым Господь призывает к Себе всякое сердце, пробудившееся к вере, и наставляет его непосредственно Сам. Помимо непосредственного благодатного опыта важны встречи c живыми людьми, которые живут этим дыханием духа. Без них порой невозможно узнать, что такое милосердие, терпение или великодушие. Нередко это может открыться благодаря встрече c человеком, много лет пребывающим в Церкви, много потрудившимся в молитве и приобретении качеств настоящего православного христианина. Пример очень важен! И об этом не стоит забывать.

Гилберт Кийт Честертон и его роман «Шар и крест»

Гилберт Кийт Честертон и его роман Шар и крест Автор: диакон Андрей Кураев.
Предисловие к роману Г.К.Честертона «Шар и крест», издательство Сретенского монастыря.

«Шар и крест» — это одновременно эксцентричная робинзонада, фантастический сатирический роман, роман-диспут, роман-фельетон, антиутопия. В произведении Честертона люди, возвышающиеся над земным, находятся под контролем полиции, которая уполномочена давать «справки о нормальности». Любопытно, что роль главного сопротивленца антихристу английский писатель отвел афонскому православному монаху.

Имеет ли право христианин на улыбку? Или ортодокс обречен на вечную серьезность и скорбность? За ответом на этот вопрос можно обратиться в мир английского писателя Гилберта Честертона.

Честертон — католик. И это похвально.

А вот если сказать, что Чаадаев — католик, то это (в моей системе ценностей) будет звучать уже огорчительно. И никакие это не двойные стандарты. Просто нога, поставленная на одну и ту же ступеньку, в одном случае возносит главу, опирающуюся на эту ногу, вверх, а в другом случае — она же и на той же ступеньке — опускает ее вниз.

Честертон родился в 1874 году в протестантской стране (Англии) и протестантом (англиканином). Католичество — его взрослый (в сорок восемь лет), сознательный и протестный выбор. Это шаг в поисках традиции.

Современность твердит: мол, раз уж выпало тебе родиться в моем феоде, то ты, человек, есть моя собственность, а потому изволь смотреть на мир так, как я, Сиятельная Современность, смотреть изволю…

Но ортодоксия, взыскуемая Честертоном, — это компенсация случайности рождения: «Традиция расширяет права; она дает право голоса самому угнетенному классу — нашим предкам. Традиция не сдается заносчивой олигархии, которой выпало жить сейчас. Все демократы верят, что человек не может быть ущемлен в своих правах только из-за такой случайности, как его рождение; традиция не позволяет ущемлять права человека из-за такой случайности, как смерть. Демократ требует не пренебрегать советом слуги. Традиция заставляет прислушаться к совету отца. Я не могу разделить демократию и традицию, мне ясно, что идея — одна. Позовем мертвых на наш совет. Древние греки голосовали камнями — они будут голосовать надгробиями. Все будет вполне законно; ведь могильные камни, как и бюллетени, помечены крестом».

Да, я не могу не жить в своем, XXI веке. Но жить я могу не тем, что этот век создал или разрушил, а тем, что было открыто прошлым векам. Солидарность с традицией дает освобождение от тоталитарных претензий современности, норовящей заменить твои глаза своими линзами.

Так что для автора «Шара и креста» переход в традиционное католичество (не забудем, что Честертон жил в эпоху, когда Католическая Церковь еще и слыхом не слыхивала, что такое «аджорнаменто») — это гребок против течения. Это шаг от более нового (антиклерикализма и протестантства) к более старому. Шаг в сторону ортодоксии. А если русский человек принимает католичество, то это шаг от Православия. Ступенька та же. Но Православие теперь не перед твоими глазами, а за твоей спиной.

Выбор бунтаря, подростка (и цивилизации, воспевающей юношеские моды) в том, чтобы убежать из дома, перевернуть землю. Выбор Честертона — остаться в доме. Даже в таком доме, в котором есть протечки.

Легко уйти в протестанты, создать свою конфессию и объявить, что настоящих христиан в веках, пролегших между Христом и тобой, не было. Легко поддакивать антицерковным критикам: ай-ай, крестовые походы, ой-ой, преследования еретиков, ах-ах, какие же все это были плохие христиане (и про себя: не то что я).

Труднее — честно войти в традицию. И сказать: история Церкви — это моя история. Ее святость — моя святость. Но и ее исторические грехи — мои грехи, а не «их». Встать на сторону той Церкви, даже дальние подступы к которой перекрыты шлагбаумами «инквизиция» и «крестовые походы», — это поступок. Поступок тем более трудный, что в ту пору сама эта Церковь еще не пробовала приподнять эти шлагбаумы своими нарочитыми покаянными декларациями.

У Честертона замечательное чувство вкуса: несмотря на его принадлежность к католической традиции, в его творчестве не отражаются специфически католические догматы. Насколько мне известно, ни одной строчки не написано им в пользу папской непогрешимости. У меня нет оснований сказать, будто Честертон не верил в этот новый ватиканский догмат. Но, будучи апологетом здравого смысла, он понимал, что в данный тезис можно верить, только совершив жертвоприношение разумом. Нет, такая жертва бывает необходима: здравый смысл подсказывает, что иногда самое здравое решение — это именно жертва им самим: ибо весьма не здраво считать, что весь мир устроен в полном согласии с моими представлениями о нем. Но к такой жертве Честертон призывает редко. И только ради Евангелия, а не ради Ватикана.

А однажды Честертон даже критически отозвался о том суждении, которое имело место в католической традиции. Есть у него эссе с названием: «Хорошие сюжеты, испорченные великими писателями». А в этом эссе есть такие слова: «Библейская мысль — все скорби и грехи породила буйная гордыня, неспособная радоваться, если ей не дано право власти, — гораздо глубже и точнее, чем предположение Мильтона, что благородный человек попал в беду из рыцарственной преданности даме» («Писатель в газете». — М., 1984. С. 283).

У Милтона и в самом деле Адам изливает свои чувства уже согрешившей Еве: «Да, я решил с тобою умереть! Как без тебя мне жить? Как позабыть беседы наши нежные, любовь, что сладко так соединила нас?» И — по предположению поэта — «Не вняв рассудку, не колеблясь, он вкусил. Не будучи обманутым, он знал, что делает, но преступил запрет, очарованьем женским покорен» (Потерянный Рай. Кн. 9).

Но это не авторская додумка Милтона. Более чем за тысячу лет до него такова же была гипотеза блаженного Августина, полагавшего, что Адам покорился ради супружеской верности (а не потому, что сам прельстился). «Последовал супруг супруге не потому, что введенный в обман поверил ей, как бы говорящей истину, а потому, что покорился ей ради супружеской связи. Апостол сказал: И Адам не прельстися: жена же прельстившися (1 Тим 2, 14). Это значит, что она приняла за истину то, что говорил ей змей, а он не захотел отделиться от единственного сообщества с нею, даже и в грехе. От этого он не сделался менее виновным, напротив, он согрешил сознательно и рассудительно. Поэтому апостол не говорит “не согрешил”, а говорит “не прельстися”… Адам пришел к мысли, что он совершит извинительное нарушение заповеди, если не оставит подруги своей жизни и в сообществе греха» (О Граде Божием. 14, 11; 14, 13).

Объяснение красивое. Но все же оставшееся только маргиналией (заметочкой на полях) христианской традиции. Честертон через обаяние Милтона и Августина смог переступить к тому толкованию грехопадения, которое ближе к опыту восточных отцов.

Вообще же ортодоксия Честертона — это не катехизис, не защита какого-то догматического текста (свою «Ортодоксию» Честертон пишет за тринадцать лет до своего обращения в католичество). Это защита системы ценностей, иерархии ценностей.

Ценности без иерархии — это вкусовщина (то есть опять зависимость от случайных влияний современности на себя самого). Но даже добрые вещи должны быть упорядочены. По-разному должны светить солнце и луна. Иначе человек потеряет ориентацию, закружится и упадет. Честертона печалит, что «мир полон добродетелей, сошедших с ума». Вещи сами по себе добрые, но не главные ослепляют собою и затмевают все остальное. Лекарство, годное для лечения одной болезни, рекомендуется при совершенно других обстоятельствах…

Честертон перехватывает оружие церковных врагов. Вы логичны — и я буду постоянно призывать вас к логике. Вы ироничны — и я буду ироничен. Вы за человека — и я за него. Только Христос за человека умер, а вы за свой показной гуманизм получаете гонорары…

Чему учит Честертон? Не торопиться с «да» и «нет». Не бояться остаться в меньшинстве и не бояться быть с большинством. Дух «гетеродоксии» ведь искушает по-разному. То он шепчет: «Ортодоксы в меньшинстве, и потому зачем же тебе быть с ними, зачем выделяться!» А то вдруг подойдет к другому уху с шепотком: «Ну как ты, такой умный и оригинальный, можешь идти в толпе с большинством? Попробуй нетрадиционный путь!»

Поскольку Честертон говорит о традиции и от имени традиции, его мысли не оригинальны (у оппонентов традиции они тоже не оригинальны, но вдобавок и пошлы).

Феномен Честертона не в том, что, а в том, как он говорит. Он — реставратор, который берет затертый, мутный пятак и очищает его так, что тот снова становится ярким. Казалось бы, избитое за девятнадцать веков донельзя христианство он умудряется представить как самую свежую и неожиданную сенсацию.

Еще Честертон умеет опускать себя на землю. В любой полемике он не позволяет себе взлететь над оппонентом или над читателем и начать сверху поливать его елеем наставлений и вещаний.

Может быть, это потому, что свою веру он нашел на земле. Он не искал знамений на небесах. Он просто внимательно смотрел под ноги. Он любил свою землю, свою Англию — и заметил, что ее красота прорастает через ее землю веками — но из зернышка, занесенного с Палестины: «…я пытался минут на десять опередить правду. И я увидел, что отстал от нее на восемнадцать веков». Оттого Честертон не ощущает себя пророком, посланником Небес. Он просто говорит, что Евангелие так давно уже бродит в мире, что если смотреть внимательным взором в любом направлении — то здесь, на земле, ты заметишь плод этого евангельского брожения. Еще он говорит, что если Евангелие помогало людям жить и очеловечиваться в былые века, то с какой стати его вдруг стали считать антигуманным сегодня?

В этом — необычность Честертона. Он нашел то, что у большинства перед глазами. Как личную победу, нежданно-негаданно подаренную именно ему, он воспринимал то, что для людей былых столетий было само собой разумеющимся. Землю не ценишь, пока она не уходит у тебя из-под ног.

Честертон — неожиданный тип мужчины, ценящего домашний уют. Заядлый полемист (который, по его собственным словам, «никогда в жизни не отказывал себе в удовольствии поспорить с теософом») — и любитель домашнего очага, апологет домоседства. Когда тебя хотят выгнать из дома на митингующую улицу, то домоседство оказывается свободным выбором в защиту свободы.

Домоседство — это очень ценное и жизненно важное умение в наше время и в нашей церковной среде. Когда листовки и сплетни подкладывают под все церковно-бытовые устои апокалиптическую взрывчатку и критерием православности объявляют готовность немедля сорваться с места и, сыпля анафемами, убежать в леса от «переписи», «паспортов», «экуменизма», «модернизма», «теплохладности» и т.п., то очень полезно всмотреться в то, как же можно верить без надрыва. Верить всерьез, верить всей своей жизнью, но без истерики, без прелестного воодушевления. Как можно вести полемику — и при этом не кипеть. Как можно говорить о боли — и при этом позволить себе улыбку.

Честертон однажды сказал, что хорошего человека узнать легко: у него печаль в сердце и улыбка на лице.

Русский современник Честертона считал так же: «В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство». Это Сергей Есенин.

При всей своей полемичности Честертон воспринимает мир христианства как дом, а не как осажденную крепость. В нем надо просто жить, а не отбивать приступы. А раз это жилой дом, то в нем может быть то, что не имеет отношения к военному делу. Например — детская колыбелька. И рядом с ней — томик сказок.

В буре нынешних дискуссий вокруг «Гарри Поттера» мне было весьма утешительно найти несколько эссе Честертона в защиту сказки. «И все же, как это ни странно, многие уверены, что сказочных чудес не бывает. Но тот, о ком я говорю, не признавал сказок в другом, еще более странном и противоестественном смысле. Он был убежден, что сказки не нужно рассказывать детям. Такой взгляд (подобно вере в рабство или в право на колонии) относится к тем неверным мнениям, которые граничат с обыкновенной подлостью.

Есть вещи, отказывать в которых страшно. Даже если это делается, как теперь говорят, сознательно, само действие не только ожесточает, но и разлагает душу. Так отказывают детям в сказках… Серьезная женщина написала мне, что детям нельзя давать сказки, потому что жестоко пугать детей. Точно так же можно сказать, что барышням вредны чувствительные повести, потому что барышни над ними плачут. Видимо, мы совсем забыли, что такое ребенок. Если вы отнимете у ребенка гномов и людоедов, он создаст их сам. Он выдумает в темноте больше ужасов, чем Сведенборг; он сотворит огромных черных чудищ и даст им страшные имена, которых не услышишь и в бреду безумца. Дети вообще любят ужасы и упиваются ими, даже если их не любят. Понять, когда именно им и впрямь становится плохо, так же трудно, как понять, когда становится плохо нам, если мы по своей воле вошли в застенок высокой трагедии. Страх — не от сказок. Страх — из самой души.

Сказки не повинны в детских страхах; не они внушили ребенку мысль о зле или уродст ве — эта мысль живет в нем, ибо зло и уродство есть на свете. Сказка учит ребенка лишь тому, что чудище можно победить. Дракона мы знаем с рождения.

Сказка дает нам святого Георгия… Возьмите самую страшную сказку братьев Гримм — о молодце, который не ведал страха, и вы поймете, что я хочу сказать. Там есть жуткие вещи. Особенно запо мнилось мне, как из камина выпали ноги и пошли по полу, а потом уж к ним присоединились тело и голова. Что ж, это так; но суть сказки и суть читательских чувств не в этом — они в том, что герой не испугался. Самое дикое из всех чудес — его бесстрашие. И много раз в юности, страдая от какого-нибудь нынешнего ужаса, я просил у Бога Его отваги» (Эссе «Драконова бабушка» и «Радостный Ангел»).

Может быть, современным молодым людям будет легче понять Честертона, если они посмотрят фильм «Последний самурай». Это фильм о том, какая красота в сопротивлении новому. О том, какое мужество нужно для того, чтобы защищать «сад, посаженный моими предками». Когда я смотрел этот фильм, то при словах самурая о том, что он черпает радость от прикосновения к саду, который девятьсот лет назад был посажен его семьей, ком подступил к моему горлу. У меня нет такого сада. Я не знаю, где могилы моих прадедушек. В квартире, где прошло мое детство, живут сейчас совсем чужие люди... Но у меня есть православные храмы.

И я рад и горд, что сейчас удостоен чести пройти по тем плитам, по которым ходили поколения моих предков, подойти к той же иконе и, главное, вознести те же молитвы и на том же языке, что и Ярослав Мудрый, и Сергий Радонежский.

Мы храним ту веру, которую во всех подробностях разделяла вся Европа в течение первого тысячелетия христианской истории. Мы храним ту систему ценностей, которая дышала в классической европейской культуре, в романах Гюго и Диккенса, в музыке Баха и Бетховена. Наш раскол с Европой проходит не столько в пространстве, сколько во времени. Мы сроднены с той Европой, от которой отреклась культура постмодернизма.

Но не вся Европа отреклась от своих христианских корней. Есть в ней культурное меньшинство, христианское и думающее меньшинство. Вот его-то надо уметь замечать и ценить. В ночной битве легко перепутать друзей и врагов. Чтобы этого не было, не надо думать, будто все, рожденное на Западе и с Запада приходящее к нам, заведомо враждебно и плохо. Надо находить союзников. Надо ценить те произведения современной западной культуры, которые плывут против течения голливудчины. Когда-то Хомяков мечтал: «Мы же возбудим течение встречное — против течения!» Путь Честертона именно таков.

...Более полувека как успокоилось перо Честертона. Но лишь одна черта его публицистики кажется устаревшей. Он разделял милый предрассудок писателей XIX века, веривших в разумность своих читателей и оппонентов: если мой читатель вменяем и честен — он же не может не согласиться с силой моей логики и ясностью моего языка!

Мы же сегодня слишком часто видим публицистов и политиков, которые не считают нужным быть честными или логичными. Ненависть к христианству во времена Честертона носила рационалистическую личину. Сейчас она гораздо чаще бывает неприкрыто иррациональна — цинична или «одержима».

В обоих случаях аргументы не помогают. От корыстной циничности антицерковников в былые века лечила христианская государственная длань (ибо ставила кощунников в такие финансово-житейские условия, что тем было невыгодно изгаляться). А от одержимости Церковь во все века знала одно некнижное лекарство: молитву. В отличие от первого рецепта, этот применим и сегодня.

Но есть еще и просто люди. Обычные люди, не купленные и не одержимые. Просто им что-то непонятно в ортодоксии. С ними можно говорить на языке людей.

С другой стороны, в то время как в разных странах Европы набирали мощь массовые идеологии, Честертон смог осознать, что даже самые антихристианские философско-идеологические системы до конца все же не враждебны христианству. В них есть черта, близкая церковной традиции: вера в силу и значение слова, требование сознательного строительства своей жизни. В романе «Шар и крест» последний удар по христианству наносит отнюдь не ересь, а безмыслие и равнодушие. Попса. «Фабрика звезд». Воинствующий атеист — и тот оказывается союзником Христа и врагом антихриста, потому что настаивает на том, что выбор веры важнее выбора марки йогурта.

В мире «маленьких людей», «последних людей» (аналогичный эсхатологический кошмар посещал Ницше и Достоевского) тот, кто ищет и верит в неочевидное, кажется ненормальным. В романе Честертона такие люди находятся под демократическим контролем большинства, то есть под контролем полиции, которая уполномочена раздавать «справки о нормальности». Так что при всем своем подчеркнутом здравомыслии Честертон понимал, что христианин должен уметь быть и резонером, и юродивым.

Для русского же читателя особенно радостно будет узнать, что роль главного сопротивленца антихристу Честертон отвел афонскому православному монаху.

Перейти к чтению книги "Шар и крест" >>

См. также:

- Шар и крест, роман, Г.К. Честертон
- Корни мира, эссе, Г.К. Честертон
- Если бы мне дали прочитать одну проповедь..., эссе, Г.К. Честертон
- Ученик дьявола, эссе, Г.К. Честертон
- Дуэль и дружба атеиста и христианина, Валерия Посашко
- Книги Г.К. Честертона в Озоне
- Книги Г.К. Честертона в Лабиринте
Прыг: 044 045 046 047 048 049 050 051 052 053 054
Скок: 010 020 030 040 050 060 070 080 090 100
Шарах: 100



E-mail подписка:

Клайв Стейплз Льюис
Письма Баламута
Книга показывает духовную жизнь человека, идя от противного, будучи написанной в форме писем старого беса к молодому бесенку-искусителю.

Пр. Валентин Свенцицкий
Диалоги
В книге воспроизводится спор "Духовника", представителя православного священства, и "Неизвестного", интеллигента, не имеющего веры и страдающего от неспособности ее обрести с помощью доводов холодного ума.

Анатолий Гармаев
Пути и ошибки новоначальных
Живым и простым языком автор рассматривает наиболее актуальные проблемы, с которыми сталкивается современный человек на пути к Богу.

Александра Соколова
Повесть о православном воспитании: Две моих свечи. Дочь Иерусалима
В интересной художественной форме автор дает практические ответы на актуальнейшие вопросы современной семейной жизни.


Ремонт кузова мазда

Диагностика,ремонт дизелей,турбин, форсунок, ходовой, электрики

max-ams.ru