Мытарь

Рассказ Алексея Варламова.

Николай Петрович крестился в храме Ильи Обыденного в середине лета. Был поздний вечер, и, кроме него и пожилого священника, в крещальне никого не было. Николай Петрович сам наносил воды в купель, после чего разделся по пояс и стоял босиком в закатанных до колен брюках, ожидая, когда батюшка приступит к таинству. Из раскрытого окна доносились отдаленные звуку города, гул троллейбусов, звонки велосипедов и детские крики, в душной, нагревшейся за день комнате жужжали комары - все было обыденно и просто, и эта обыденность как-то странно поражала его воображение.

Николай Петрович бывал в этом храме довольно часто. Он стоял обычно в стороне от молящихся, прислонившись к свечному ящику, и наблюдал за огоньками свечей перед образами, изредка поднимая голову и разглядывал грубоватую роспись на потолке, прислушивался к пению хора и забывался в своих мыслях и воспоминаниях, дожидаясь каждый раз, когда служба кончится и люди, смешавшись, подойдут под благословение к священнику, переодевавшемуся в простую рясу. Он любил все это, но никогда не мог представить, что сам встанет среди этих людей, будет также кланяться, креститься, прикладываться к иконам и опускаться на колени. Ему казалось, что, начни он так делать, в его действиях непременно проскользнет фальшь, потому что он не верит так, как они. Он словно глядел на все со стороны, хотя в иные минуты испытывал невыразимое чувство, что-то почти младенческое в своей нежности и любви к неведомой силе, собиравшей их всех здесь.

Так он жил, имея веру в душе и полагая, что с него и этого будет довольно, но с годами им стала овладевать тревога. Его все чаще тянуло в храм, он стал понемногу разбираться, о чем поет хор и возглашает причт, какая молитва за какой последует и чем отличается одно богослужение от другого. Это нисколько не приблизило к тому, что происходило в храме, и не дало душе успокоения. Напротив, именно здесь он острее, чем где бы то ни было, чувствовал одиночество и неполноту собственной жизни. Душа его томились, и в конце концов, так и не преодолев ему самому непонятных страх и не уверенный, что поступает правильно, он подошел к священнику, который ему нравился больше других, и попросил, чтобы тот его окрестил.

Священник задал ему несколько вопросов, спросив среди прочего, серьезно ли желание его стать христианином и насколько осознает всю важность этого шага. И Николай Петрович, избегая посвящать этого человека во все сомнения своей мятущейся души, коротко ответил "да", пожелав лишь, чтобы крещение было совершено тайно, без занесения его имени в церковную книгу. Привыкший к такого рода просьбам батюшка немного помедлил и кивнул.

Также медленно и обстоятельно он сделал все, что полагалось по чину, велел Николаю Петровичу самому прочесть трудный текст символа веры, подсказывая в непонятных местах, и после того, как все было кончено, поздравил его и произнес небольшую проповедь. Он говорил очень доходчиво и тепло, и его простые, ясные слова до такой степени растрогали Николая Петровича, что прежние опасения забылись, и ему стало легче, точно и в самом деле с этой минуты невидимый ангел взял его под свою защиту.

Было уже совсем темно, когда, попрощавшись со священником и неловко наклонив голову под его благословенной рукой, Николай Петрович вышел на улицу. Город опустел, разгоревшийся за день асфальт отдавал жар, было тихо, и лишь кое-где в вышине изредка пролетал ветер, касаясь верхушек деревьев. Николай Петрович в чистой белой рубашке ощутил легонькую цепочку с крестиком, шел по глухим закоулкам и дворам и вдруг поймал себя на нелепом и смешном воспоминании, что, пожалуй, такое же пронзительное, счастливое чувство он испытал лишь однажды в жизни - в детстве, когда его приняли в пионеры и он шел среди других детей, распахнув куртку, с ярко-красным галстуком.

Теперь он был переполнен детской благодарности к Богу за то, что наконец все исполнилось и после стольких тягостных и бессмысленных лет и его жизнь обретает цельность, он станет ходить в храм и ощущать себя не сторонним наблюдателем, а истинным христианином.

Назавтра он пошел на службу. Был канун большого праздника, и народа в этот раз собралось много. Николай Петрович прошел вперед и встал возле клироса. Ему почудилось, что все его узнают и смотрят как-то особенно, точно радуясь тому, что Господь сподобил его перешагнуть отделявшую прежде от них черту. Началась всенощная, и он стал вместе со всеми креститься и кланяться после каждого прошения ектиньи, с умилением прислушиваясь к собственной душе и ища в ней отголоски новых ощущений. Однако не прошло и получаса, как с ним произошла странная вещь.

Неожиданно Николай Петровича потянуло выйти на улицу. Это было какое-то очень мучительное, сильное чувство, какого он прежде никогда не испытывал, но храм, пение, запах ладана, свечи - все это вдруг подействовало на него угнетающе. Его взгляд против воли стал пробегать по сторонам, мысли и чувства рассеялись, и само пребывание здесь показалось бессмысленным и совершенно ненужным. Он почувствовал себя еще более чуждым всем, чем прежде, словно его заперли и насильно удерживают. Несколько священников вышли на середину для совершения литии - народ расступился, давая им место, и стало еще теснее. Из распахнутых окон несло зноем, и зноем несло от множества свечей, и Николай Петрович не в силах более совладать с собою, чувствуя, что, если он сейчас не выйдет, с ним произойдет что-то ужасное, стал проталкиваться к выходу.

На улице ему сделалось легче. Был обычный вечер, Николай Петрович присел на лавочку в соседнем дворе и, глядя на купол колокольни в лесах, задумался. Что-то непонятное случилось с ним, он вдруг ощутил почти физическую тяжесть при мысли, что сейчас войдет в это душное и тесное помещение и будет стоять еще долгих два с половиной часа. Ему захотелось пойти домой, включить телевизор и смотреть какой-нибудь бессмысленный фильм, перемежая его с чтением не менее бессмысленной газеты. Однако, бросив недокуренную сигарету, он вошел в храм, решив во что бы то ни стало преодолеть эту слабость и достоять до конца. И тут с ним произошла чудовищная вещь. Только он начал повторять вслед за священником молитву, как в мозгу у него возникло похабное слово и он несколько раз мысленного его произнес. Он попытался стряхнуть его, как стряхивают с ботинка грязь, но ничего у него не получилось, и когда он опять обратился к Господу и Богоматери, в голове возникла жуткая похабщина. От ужаса и внутреннего отчаяния, не понимая, что с ним происходит и как это происходит, Николай Петрович покачнулся, пытаясь побороть этот ужасный голос, стиснул зубы, но тот настойчиво пробивался, привязавшись, как назойливый мотив. Это было настолько омерзительно, что не в силах более терпеть, Николай Петрович, не оборачиваясь, вышел из храма и бессильно отпустился на ту же самую лавочку, где только что курил.

Он был раздавлен и уничтожен всем происшедшим. Почему, как получилось, что именно теперь, когда он крестился и приблизился к Богу, когда очистился от прежних грехов и началась его новая жизнь - почему случился весь этот кошмар, он не знал и никак не мог себе объяснить. Но вдруг как холодная и трезвая догадка пришла к нему мысль, что в тот самый момент, когда он крестился и отрекся от сатаны, то получил не только ангела-хранителя, но и приступившегося к нему злобного беса, и по неведомой причине этот бес оказался сильнее.

Что теперь делать и как жить дальше, Николай Петрович не знал. Еще несколько раз он приходил в храм, молился, но всякий раз злобная сила, подстерегая его, заставляли произносить богохульства, и он с трудом удерживался от того, чтобы они не вырвались наружу. О том, чтобы пойти к священнику и все ему рассказать, Николай Петрович и думать не смел. Он стыдился случившегося, как позорной болезни, и жизнь его превратилась в адскую муку. Он уже не мечтал о том, чтобы вернуться в храм - он хотел лишь одного, чтобы бес оставил его, хотел жить, как тысячи людей вокруг, ни разу в жизни не задумывавшиеся ни о Боге и ни о дьяволе, но пути назад не было. Одиночество его сделалось невыносимым, он не знал, что делать с собою, куда деться, как прожить это жуткое время и сколько оно еще продлится. А город по-прежнему изнывал от небывалой жары - солнце садилось в душное чистое небо, ночь не приносила прохлады, и снова начиналась жара.

Тогда отчаявшись, загнанный в угол, Николай Петрович в минуту просветления рассудка вдруг вспомнил, что священник говорил о том, что ему будет необходимо особенно в первое время часто причащаться, и скорее от безвыходности он решил это сделать. Несколько дней постился и читал молитвы, с удивлением и тайной радостью замечая, что ужасные слова и образы не мучают воспаленную душу.

Николай Петрович воспрял духом, казалось, кошмар забылся и после стольких мук он обретет долгожданный покой. Но когда на литургии после общей исповеди он стал подходить к чаше, рассудок его внезапно помутился, и его стала бить судорога. Испытывая невероятное омерзение к собственному телу, он словно извне увидел, как затряслись его голова и руки, и чем ближе была чаша, тем сильнее он бился и храпел.

Стоявший возле священника молодой дьякон крепко, привычным движением схватил его за плечи и стал подводить к причастию, добродушный батюшка, изменившись в лице, что-то строго крикнул и Николай Петрович как будто успокоился, но в последний момент, увернувшись от ложечки со Святыми Дарами, оттолкнул дьякона и бросился вон из храма.

От этого потрясения несчастный оправился не скоро. Еще долго его воображение преследовала жуткая картина, и он не мог позабыть, как тряслось ставшее будто чужим тело. По счастию, жара, больше трех недель испепелявшая город, спала, задул северный ветер, и Николаю Петровичу стало легче.

Постепенно он успокоился, и с течением времени, когда силы его восстанавливались, рассудил, что происшедшее с ним было не что иное, как нервный срыв, помноженный на невыносимую жару. Они-то и сыграли с ним злую шутку, и нет никакой необходимости искать иные объяснения. Но в церковь он с тех пор не заходил ни разу.

Лишь много лет спустя, когда эта история позабылась, и он вспоминал ее скорее как курьез, однажды бродя по Остожью, решил зайти в знакомый храм.

Несколько минут Николай Петрович стоял и глядел на знакомую роспись и иконы. Слушал, как поют певчие, но никаких прежних чувств, ни светлых, ни темных, в душе у него не было. Он собрался было выходить, как вдруг ему почудилось, что кто-то на него смотрит. Николай Петрович обернулся, но придел был пуст - только несколько свечей догорали перед иконой Спасителя.

Он пристально поглядел на икону, побледнел, а потом сделал несколько шагов, неловко упал на колени и словно со стороны услышал свой собственный голос:

- Боже, милостив буди мне грешному.

Ф.М. Достоевский. На пороге смерти. О последних днях жизни писателя

Из книги И.М. Андреев, "Очерки по истории русской литературы XIX века". Джорданвилль, Нью Йорк, 1968, стр. 207-208.

О последних днях жизни Достоевского имеется простой правдивый рассказ его верной, любимой супруги Анны Григорьевны.

В ночь на 25 января у Достоевского случилось легочное кровотечение. Около 5 часов дня кровотечение повторилось. Встревоженная Анна Григорьевна послала за доктором. Когда доктор стал выслушивать и выстукивать грудь больного, кровотечение повторилось и настолько сильное, что Федор Михайлович потерял сознание.

"Когда его привели в себя, - пишет в своих "Воспоминаниях" Анна Григорьевна - первые слова его, обращенные ко мне были: "Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедоваться и причаститься!.." "Хотя доктор стал уверять, что опасности особенной нет, но, чтобы успокоить больного, я исполнила его желание. Мы жили вблизи Владимирской церкви, и приглашенный священник о. Мегорский через полчаса был уже у нас. Федор Михайлович спокойно и добродушно встретил батюшку, долго исповедовался и причастился.

Когда священник ушел, и я с детьми вошла в кабинет, чтобы поздравить Федора Михайловича с принятием Св. Таинств, то он благословил меня и детей, просил их жить в мире, любить друг друга, любить и беречь меня. Отослав детей, Федор Михайлович благодарил меня за счастье, которое я ему дала, и просил меня простить, если он в чем-нибудь огорчил меня...

Вошел доктор, уложил больного на диван, запретил ему малейшее движение и разговор, и тотчас попросил послать за двумя докторами, А.А. Пфейфером и профессором Д.И. Кощлаковым, с которыми муж мой иногда советовался...

Ночь прошла спокойно. Проснулась я около семи часов утра и увидела, что муж смотрит в мою сторону. "Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой мой?" - спросила я, наклонившись к нему. "Знаешь, Аня, - сказал Федор Михайлович полушепотом, - я уже три часа как не сплю и все думаю, и только теперь сознаю ясно, что я сегодня умру..." "Голубчик мой, зачем ты это думаешь, - говорила я в страшном беспокойстве, - ведь тебе теперь лучше, кровь больше не идет... Ради Бога, не мучай себя сомнениями, ты будешь еще жить, уверяю тебя..." "Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие". Он сам открыл святую книгу и просил прочесть: окрылось Евангелие от Матфея, глава 3, ст. 14-15. ("Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду"...) "Ты слышишь - "не удерживай", - значит, я умру, - сказал муж и закрыл книгу..." Около 7 часов вечера кровотечение возобновилось и в восемь часов тридцать восемь минут Ф.М. Достоевский скончался (28 января 1881 года).

Кукла

Рассказ Оксаны Баранковой.

В детстве у меня была любимая кукла. Ее прислали в подарок из Австрии. У куклы были красивые золотистые длинные волосы, тонкие руки, шелковое бальное платье, словом, принцесса-иностранка. От нее даже пахло, как от принцессы. Я с ней никогда не расставалась. Гуляла, ела, играла. Я рассказывала ей о своих неудачах, и казалось, что она меня слышит, что она умеет грустить и радоваться, плакать и смеяться. А еще у меня была любимая подруга. Родители ее умерли, и она жила с бабушкой. Мы ходили в один детский садик и всем говорили, что мы – сестры. Потом мои родители переехали, поэтому я с подругой виделась очень редко – только по праздникам. Она приходила всегда немного раньше остальных гостей, и мы помогали моей маме. Так было и в день моего семилетия.

Раньше, когда у нас собирались мои друзья, мы очень любили одну игру. Мама привязывала к ленте различные игрушки, а мы с завязанными глазами должны были их срезать. В тот день рождения кто-то пришел с братом, поэтому игрушек на всех нехватило. Тогда мама предложила повесить мою любимую куклу.

"Мамочка, пожалуйста, не отдавай ее!", - я отчаянно сопротивлялась, изо всех сил прижимала к себе куклу и повторяла, повторяла: "Ведь это – самое дорогое, что у меня есть в жизни!" Но мама испугалась, что во мне говорит жадность и настояла на своем.

…Ее тоненькую ручку обвязали голубой лентой, и она повисла среди паровозиков, кубиков и машинок. Она висела неподвижно и только когда открывали дверь, ее шелковое розовое платье волновалось от сквозняка. У меня тогда оставалась надежда: выручить ее, срезать самой, никому больше не отдавать. Когда друзьям завязывали глаза и они подходили к ленте, я начинала отчаянно шептать. Просить, чтобы никто не срезал куклу. Может, это была моя первая молитва, неосознанная, но очень искренняя. Я повторяла лишь "пожалуйста", "пожалуйста" - и никто не дотронулся до нее. Когда завязывали глаза мне, я почти не сомневалась в успехе: подошла решительно и срезала игрушку...

Это была книжка…

Куклу срезала подружка, та самая, любимая. С тех пор я никогда не видела эту девочку. И очень долго не могла простить. Мне казалось, она приехала, чтобы отнять кусочек моего сердца. Я потеряла куклу и потеряла подругу.

Когда мама вспоминает этот случай, она всегда плачет. Я ее утешаю, а сама думаю о той девочке. Вновь вижу тихую радость в ее красивых и грустных глазах. Она была сирота. С такой взрослой, материнской любовью прижала она к себе мою куклу в шелковом розовом платье. И унесла ее, пряча под теплой шубкой. А я стояла у окна и сквозь слезы смотрела на улицу. За окном крупными белыми хлопьями падал снег…

И теперь, каждый раз, когда я смотрю вслед своим друзьям, уходящим со дня моего рождения, всегда идет снег… Тихо. Неслышно. Нежно.

Прыг: 01 02 03 04 05 06 07 08



E-mail подписка:


Клайв Стейплз Льюис
Письма Баламута
Книга показывает духовную жизнь человека, идя от противного, будучи написанной в форме писем старого беса к молодому бесенку-искусителю.

Пр. Валентин Свенцицкий
Диалоги
В книге воспроизводится спор "Духовника", представителя православного священства, и "Неизвестного", интеллигента, не имеющего веры и страдающего от неспособности ее обрести с помощью доводов холодного ума.

Анатолий Гармаев
Пути и ошибки новоначальных
Живым и простым языком автор рассматривает наиболее актуальные проблемы, с которыми сталкивается современный человек на пути к Богу.

Александра Соколова
Повесть о православном воспитании: Две моих свечи. Дочь Иерусалима
В интересной художественной форме автор дает практические ответы на актуальнейшие вопросы современной семейной жизни.