Проповедь митрополита Антония Сурожского
в университетском храме Great St. Mary, Кембридж, 5 марта 1978 года.

Тема сегодняшней проповеди имеет две стороны. На поставленный вопрос можно сразу дать простой ответ: «Да, современный человек — человек верующий». Он верит в самые необычайные вещи, в нашем западном мире он принимает на веру что угодно, только не традиционные верования своей страны. Легковерия сегодня несравнимо больше, чем лет пятьдесят назад, — я не беру дальше, потому что приблизительно такой период сам помню сознательно.

Люди с научным образованием и довольно зрелые умом готовы верить в одно, но отметают как невозможное другое. Я помню книгу, написанную человеком, перед которым преклоняюсь с большим уважением, о его опыте жизни в Гималаях, в Тибете. Где-то во вступлении он говорит, что ему пришлось отказаться от христианства, из-за того что оно полно самых невероятных утверждений. И сразу затем со страстной убежденностью рассказывает о тибетском подвижнике, который мог летать, когда ни пожелает. Я не говорю, что подвижник не может летать, но если верить, что человек способен летать, то тем более можно многое принять в христианстве, что представляет меньшие проблемы с точки зрения науки и более приемлемо для человеческого разума.

Не думаю, что оскорблю кого-нибудь, если скажу, что распространение веры в такие явления, как летающие тарелки, гадание, астрология и т. п., поразительно возросло за последние десятилетия. И тем не менее люди, готовые верить во все перечисленное, говорят, что верить христианству невозможно. Помню, один человек сказал мне, что невозможно принять на веру Воскресение Христа — хотя в Воплощение он верил. И когда я заметил, что гораздо легче поверить, что Бог, ставший человеком, восстал из мертвых, чем поверить, что Бог, ставший человеком, мог умереть, он посмотрел на меня с изумлением и сказал: «Я никогда не задумывался над этим в таком плане!».

Эта доверчивость, способность принимать новые, полные таинственности представления, благодаря чему начинаешь принадлежать группе или движению исключительных «посвященных», поразительна. И мне иногда сдается, что переживание собственной исключительности и особого положения, в котором оказываешься, когда принадлежишь к такому движению, отчасти способствует тому, что люди способны принять на веру некие утверждения. Ведь очень заманчиво принадлежать узкому кругу, пусть даже есть подобные тебе выдающиеся личности, — лишь бы их было не слишком много и ваша исключительность была бы вполне очевидна.

Я сталкивался с подобным отношением к Православной Церкви. Я отказался принять в православие немало людей, отказал им просто потому, что, копнув немного, обнаружил, что Православная Церковь представлялась им экзотикой, принадлежать ей было бы так чуднó, вызывало бы к ним интерес, ставило их особняком в жизни. Такого рода проблемы бывают у людей двух сортов: одним требуется любой ценой не выделяться из большинства и быть одной из блеющих овец в возможно более многочисленном стаде, другим требуется выбрать что-то экстравагантное или исключительное, чтобы оказаться на пьедестале. Но очень трудно принять что-то совершенно простое, что кажется обыкновенным, поскольку люди жили этим две тысячи лет, или пять тысяч, или десять тысяч лет.

Так что я убежден, что современный человек верит так, как люди XVIII или XIX века не считали возможным верить, он готов проглотить что угодно, лишь бы оно отдавало новизной и вызывало волнующие переживания собственной исключительности, необычайности. Я сейчас никого не обличаю, но выступаю против того, что люди не в силах расстаться с чем-то непривычным просто по той причине, что оно новое и волнует их. Это поверхностный и малоубедительный подход.

Теперь отложим этот аспект вопроса и обратимся к способности или неспособности людей верить тому, что провозглашает христианство. Почему трудно верить и почему я думаю, что можно быть сколько-то образованным и здравомыслящим человеком (каким считаю себя), и тем не менее — верующим? В первую очередь мне кажется, что одна из причин, почему людям нашего времени представляется трудным быть верующим, в том, что язык христианства постепенно закоснел, потерял силу, ясность, в него стали вкладывать неведомые ему прежде смыслы. Так что в конечном итоге христианское учение сделалось отчаянно безжизненным, и не осталось никакого основания, никакого побуждения верить тому, в чем практически не осталось никакого содержания. Когда Воплощение сводится на уровень мифа или символа, когда о Воскресении говорится, что, конечно же, это не было телесное воскресение Христа, а какое-то духовное событие в сердцах Его учеников, когда все переводится во внеисторический план, в образы, то Евангелие превращается в очередную волшебную сказку. Я могу привести волшебные сказки, гораздо более занимательные, чем Евангелие, если мы ищем развлечения, а не учения, которое способно оформить жизнь. Поэтому я считаю, что Церковь должна очень серьезно задуматься, что же она должна возвещать людям.

Евангелие — строгий документ, Евангелие беспощадно и выражается совершенно определенно, его нельзя пересказывать, разбавлять и приспосабливать к уровню собственного понимания или вкуса. Евангелие провозглашает нечто, что превосходит нас, оно дано для того, чтобы расширить наш ум, расширить наше сердце (порой до нестерпимых пределов), перестроить нашу жизнь, дать нам мировоззрение прямо-таки обратное привычному нам, и все это нам не очень-то хочется принять. И поскольку Запад в целом еще не нашел мужества заявить, что все это бессмысленно, и отбросить Евангелие, многие находят способы «заболтать» то, что слишком трудно, непосильно, и создать «прирученное» Евангелие. Но беда в том, что если в стакан с вином добавить слишком много воды, это будет вода, подкрашенная вином, и она не произведет в вас того действия, какое мог бы вызвать стакан вина. Если в Евангелии нет ничего, кроме нравоучительного рассказа о довольно малоуспешном молодом пророке, который плохо кончил свою жизнь на кресте, то стоит ли действительно ему следовать? Апостол Павел давно уже сказал, что никакой воин не будет готов к битве, если не раздастся ясный призыв трубы (1 Кор 14:8). Кто из нас готов броситься в бой ради всего-то волшебной сказки?

Второе: христианство в ранние дни предполагало дисциплину жизни, которая перестраивала ум и волю, направляла их к Богу. Когда я говорю о дисциплине, я не имею в виду армейскую муштру или общепринятые нормы поведения. Дисциплина, от латинского discipulus, ученик, — это состояние ученика, того, кто выбрал себе учителя, наставника и готов учиться от него любой ценой. И суть того, что у тебя есть учитель, в том, что ты встретился с умом большим, чем твой, сердцем более глубоким, чем твое, волей большей, чем твоя, с образом жизни, которому стоит последовать. Но это может дорого нам обойтись.

Бонхеффер написал книгу, которая называется «Цена ученичества», и когда подумаешь о том, как он жил, и особенно как умер, то понимаешь, что ученичество может дорого обойтись, — это испытание мужества, величия души. И церкви как организации не занимаются больше воспитанием людей в духовной жизни, в сердце, в уме, и воле, и в действии, так же, как по образу, который дает апостол Павел, тренируют бегуна перед соревнованием (1 Кор 9:24-27). Тренировка ума — непременное условие ученичества в области науки или искусства. Но мы не ставим себя в положение ученика по отношению к Евангелию, нас очень мало чему учат и спрашивают с нас очень мало. Можно быть христианином очень задешево: считается, что достаточно заявить, что ты готов принять несколько утверждений относительно Бога, человека, греха, спасения, Церкви, — и все. Нет, этого недостаточно. Истину Евангелия нельзя представить как ряд пунктов, приемлемых для всех, кто хочет считаться христианином. Это образ жизни, и к тому же нелегкий. Евангелие беспощадно, и слова Христовы жестоки, хотя преисполнены любви, потому что любовь беспощадна, любовь никогда не соглашается на компромисс.

Закон можно обойти. Есть русская поговорка, что закон — как лужа: маленькую можно перешагнуть, большую можно обойти. Не то с любовью, в любви нет ничего такого, что можно обойти. Она предельно требовательна, ей нет границ, и вот чем страшно Евангелие. Можно выполнить до конца ветхозаветный Закон, но невозможно до конца исполнить закон любви. Потому что ветхозаветный Закон состоит из правил, но если нас призвала любовь, что означает — жить для других, забыть себя и только в этом найти полноту жизни, этому границ не будет. В этом — вторая проблема, которой церкви должны смотреть в лицо.

Я уже несколько раз употребил выражение «церкви», и, наверное, многие из вас думают: «Да действительно, как было бы хорошо, чтобы эти вот в черных рясах или официально ответственные за церковь люди сделали в этом направлении что-нибудь разумное, — так славно было бы стать верующим». Но беда в том, что Церковь — это не ваш настоятель, не я, не еще кто-то в рясе. Церковь — это мы с вами вместе. Однажды меня пригласили на конференцию, куда не было допущено духовенство, и меня представили как «мирянина в духовном сане». Точно так же вы — священники в чине мирян, и вы не можете уйти от собственной ответственности за искажение Евангелия и веры или за отсутствие духа ученичества, обвиняя нас в том, что мы — плохие руководители. Нет такого постановления, что руководить должен член клира. Дело священника — совершать богослужение и таинства. Но знание Бога не дается через рукоположение, а здесь речь идет о том, чтобы знать Бога.

В этом еще одна причина, почему христианство потеряло привлекательность и почему многим трудно верить. Считается, что за две тысячи лет христианство мало что изменило в мире. Я думаю, что это или откровенная ложь, или грубая ошибка. Христианство изменило мир коренным образом. До Христа не было понятия того, что человеческая личность имеет абсолютную ценность. В греческом мире, в Римской империи были свободные люди, власть имущие, которые имели право считаться личностью, и был человеческий скот, не обладавший личной ценностью, каждую особь можно было заменить другой. Для удобства им давались имена, но и только. Понятие, что самый ничтожный человек имеет такую же ценность, как самый высший в глазах людей, пришло с учением Христа, с провозглашением того, что именно так Бог относится к каждому из нас, ко всем людям. Одного этого довольно, чтобы показать изменение в человечестве, до того неведомое. Правда и то, что гораздо большего можно было бы достичь, если бы христиане, жившие прежде нас, были лучшими христианами, чем мы. Проблема в том, что они были не лучше нас, и не нам, таким, какие мы есть, обвинять других в том, что они не исполнили своего долга. Если подойти к делу серьезно, можно было бы за одно поколение восстановить равновесие. Апостолов было двенадцать человек, через полгода их последователей было несколько сотен, и они перевернули весь мир, потому что проповедовали нечто вполне определенное. Они провозглашали веру в человека и веру в Бога, они провозглашали новую жизнь и заплатили за это ценой собственной жизни. Если бы мы решились на это, наш христианский мир мог бы назваться христианским с совершенно новым значением этого слова.

И еще. Можно ли быть верующим в мире науки, техники, современной мысли? Когда мы говорим о вере, мы почти неизбежно думаем о религиозной вере. Если взять Послание к Евреям, там в начале 11-й главы мы находим определение веры: уверенность в невидимом (Евр 11:1). Есть некая уверенность, и предмет этой уверенности невидим. Вера начинается там, где ударение на слове «уверенность», а предмет ее невидим. Но разве это не касается подхода ко всему в жизни, не только к Богу и вещам духовным? Ни один ученый не пустился бы ни в какие исследования, если не был бы уверен, что за видимым, за гранью видимого есть область невидимого, которая подлежит исследованию, открытию. Мы видим предметы, физик изучает природу материи, химик изучает химическую природу всего того, чем мы постоянно пользуемся. Всякое исследование материального, видимого мира, в котором мы живем, возможно предпринять только благодаря уверенности, что видимое открывает нам то, что сокрыто за этим зримым слоем.

Вы, может, возразите, что это относится только к научному подходу. Но опыт, душевная работа, которую мы называем верой, гораздо более универсальное явление. Когда я встречаю человека лицом к лицу, я вижу человеческие черты, одежду, присутствие — и только, но с кем-то мне хочется общаться, какие-то лица привлекают мое внимание, с кем-то мне хочется познакомиться ближе. Почему? Потому что я знаю не только из опыта всех прошедших прежде меня столетий, но из собственного опыта и интуиции, что это лицо говорит мне о том, что за ним есть нечто, с чем стоит познакомиться ближе. Человеческое лицо, человеческое поведение, манеры человека, звук его голоса подобны витражу, окну из цветного стекла, оно являет мне, что за ним есть жизнь и стоит исследовать, что за ним стоит. Но это тоже акт веры. Объективно говоря, все, что я вижу в каждом из вас, — это овал лица, в центре его — нос, рот, глаза и пару ушей, образ могут дополнять или не дополнять волосы. Если это все, что можно видеть, у меня нет ни желания, ни побуждения подружиться с кем-то, потому что все мы взаимозаменяемы, все одинаковы на вид. Но что-то сияет за лицом, и актом веры я вступаю во взаимоотношение со стандартным набором внешних черт, как я его описал. Я увидел в нем больше, чем говорит внешность.

Так что вера — душевный труд, который затрагивает все и вся в нашей жизни. Если применить это к нашей вере в Бога, то вера — совершенно не причуда или безумие, недостойные образованного или умного человека. Если вы так считаете, вы должны также отказаться от любой другой формы исследования невидимого. Кроме того, строй невидимого является для меня вызовом самим своим присутствием. Какой вызов обращает ко мне невидимый мир Божий? Как он доходит до меня? Это существенный для нас вопрос. Если мы привыкли мыслить научными категориями, мы не можем исключить возможность, что существует иной мир, менее доступный для восприятия, чем тот, который подпадает под известные нам научные категории. Мы встречаемся с этим невидимым миром непосредственно или посредством чего-то. Мы встречаемся с ним непосредственно драматическим образом через людей или через переживания, как, например, Павел на пути в Дамаск (Деян 9). Мы порой встречаемся с этим же переживанием менее ярко, но совершенно несомненно, на молитве. Нас охватывает чувство присутствия Божия в самые неожиданные моменты жизни, иногда на природе или в любой другой момент, в любой ситуации.

Вот какими путями присутствие Божие может быть доведено до нас, лишь бы мы были настроены на опытное исследование и достаточно честны, чтобы смотреть на вещи целостно, были готовы сказать себе: я сейчас встречусь с неведомым, каково бы оно ни было. Для начала я приму свидетельство других людей, всмотрюсь в жизнь других… Тогда вы обнаружите, подобно тому как это бывает с физиком, химиком или биологом, что перед вами раскрывается мир неведомого, который в каком-то смысле остается невидимым, но с которым вы можете общаться и делать в нем открытия. Этот мир охватывает нас подобно тому, как тепло охватывает промерзшее тело, как жизнь вливается в статую.

Проповедь в университетском храме Great St. Mary, Кембридж, 5 марта 1978 года.
Перевод с английского Елены Майданович.
Первая публикация: Континент, 2003, № 117.

Источник: журнал "Фома"

Из книжного магазина:

Разговор об античной мифологии подобен путешествию по некоей анфиладе, где перед каждой следующей дверью каждому лично придётся определяться, стоит ли идти дальше...

Нет ли в интересе к этой теме предательства мучеников, которые гибли, отказываясь приносить жертвы античным богам? Не пойдём ли мы, читая мифы, в капище Венеры, воздвигнутое на месте Голгофы?

Три грации. Фрагмент картины «Весна» Сандро Боттичелли

Человек, пребывающий в непрестанной молитве, человек, не нуждающийся в костыле культуры, эту статью не читает, а тем, кто читает, скажу «нет» и приведу два аргумента. Первый из книги отца Андрея Кураева:

«Император Юлиан Отступник предложил христианам быть предельно серьёзными. Законом от 17 июня 362 года он предложил им не изучать классическую литературу (ибо она вся пропитана мифами), не беседовать об этих книгах с детьми, то есть отказаться от преподавания в светских школах.

Но, к счастью для христиан, устами Церкви той поры были не пугливые суеверы, а святитель Григорий Богослов. Себя он называл филологом (любителем словесности) и об указе Юлиана отозвался так:

„Тогда как дар слова есть достояние всех словесных тварей, Юлиан, присвояя его себе, ненавидел в христианах, и о даре слова судил крайне неразумно. Во-первых, неразумно тем, что злонамеренно, по произволу, толковал наименование, будто бы эллинская словесность принадлежит язычеству, а не языку. Почему и запрещал нам образовываться в слове, как будто такое наше образование было похищением чужого добра. Но сие значило то же, как если бы не дозволять нам и всех искусств, какие изобретены у греков, а присвоять их себе по тому же сходству наименования“».

Даже в четвёртом веке христианам не страшно было прикасаться к мифологии, ибо она была для них частью культуры, а не веры. Тем более сейчас, несмотря на самые дикие попытки возрождения собственного язычества, поверить в греческих и римских богов всерьёз не пытается никто. Это повод разве что для шуток. Татьяна Толстая рассказывает, как «один современный английский археолог, который в Асклепия совершенно не верил, а верил только в археологическую науку, тем не менее, решил переночевать в развалинах храма и посмотреть, что будет. Проверить Асклепия на вшивость.

- И что было?

- Он пишет, что действительно ему явился во сне оскорблённый Асклепий. И наорал на него: „Пшёл вон отсюда!.. Дрянь такая!..“»

Дверь вторая

«Свадьба Психеи». Эдвард Коли Бёрн-Джонс

Античная мифология и античная литература в непричёсанном и не адаптированном для детей виде — очень часто штука крайне непристойная. Если не пользоваться привычным в подобных ситуациях переходом на церковнославянский, мол, «срамно глаголати», могу процитировать, как совсем недавно на лекции по античной литературе в Киевском университете преподаватель сказал сидящим перед ним барышням: «А дальше я вам рассказывать не могу как мужчина и отец». Знать о том, что язычество не таково, как у Куна, нужно, пожалуй, тем, кто его уж очень идеализирует, а мы войдём в дверь третью, туда, где царит уже упомянутый Кун, пересказавший и отредактировавший античную мифологию так, что её можно читать детям. За этой дверью только лучшее, что создали языческие Греция и Рим. И весь наш последующий разговор будет только о лучшем.

Дверь третья

Хорошо, что мы знаем о подвигах Геракла, что Троянский цикл мифов и «Одиссея» пересказывают школьникам Гомера, полный текст которого они не одолеют. А как же без Персея и Андромеды, без аргонавтов, без «Энеиды» Вергилия? Почему мифы интересны тысячи лет? В них есть то, что не умирает, ибо соответствует человеческой совести, человеческой сущности. Мы восхищаемся героизмом и мужеством Геракла, а не только его силой. Наша любовь к подвигу, приключениям, наши представления о чести и долге, о верности, о гостеприимстве, о самоотверженности делают мифы увлекательным чтением. Мы читаем о людях, понятных нам. Сергей Сергеевич Аверинцев в очень интересной работе о Вергилии, создателе римской исторической мифологии, пишет: «Нис и Эвриал — именно образы юности как состояния души, мы видим их не только извне, но и изнутри. „Эвриал весь замер, уязвлённый великою жаждою похвал“, — читаем мы в „Энеиде“, а потом слышим, что ему не страшно идти на ночную вылазку, но страшно рассказать о ней своей старой матери: „Я не выдержу слёз родительницы“. От этих образов ведёт прямая дорога к героическим и впечатлительным юношам европейской поэзии. Шиллеровский культ священного огня дружбы и рвущейся к славному деянию молодой и целомудренной свежей воли, воспитавший столько душ в прошлом веке, очень многим обязан Вергилию».

А как проникновенно прощание Гектора с Андромахой перед тем, как Гектор из чувства долга отправляется на верную смерть. А мучительное чувство вины Энея перед Дидоной, хотя он выполняет волю богов и не может поступить иначе. А верность Пенелопы! Мифология греков и римлян — гораздо более здоровое явление культуры, чем постмодернизм или жвачка глянцевых журналов и сериалов.

Одиссей и сирены». Джон Уотерхаус

Дверь четвёртая

Но войдём в дверь четвёртую и посмотрим на пересказанные Куном благообразные мифы как люди христианской цивилизации. Поскольку материал необъятен, остановимся на подвигах Геракла. Самое лучшее и любимое у меня в его истории — не победы над Лернейской гидрой или Немейским львом, хотя в детстве запоминается именно это. Сейчас меня больше всего трогает история пребывания Геракла у Адмета. Он появился в доме, где только что умерла любимая жена его друга и радушного хозяина. Адмет пытается скрыть от Геракла своё горе, чтобы не нарушить законов гостеприимства. Геракл в неведении пирует, а потом всё-таки узнаёт от слуги о глубоком горе, пришедшем в дом. И Геракл подстерегает бога смерти Таната у гробницы Алкестиды, борется с ним и вынуждает вернуть Адмету жену. Здесь и сострадание, и самоотверженность, и дружеская верность.

«Оплакивание». Фредерик Лейтон

Но Геракл совершает и множество странных и страшных поступков. И не всегда понятно, почему он несёт за них наказание. «Гера наслала на Геракла ужасную болезнь. Лишился разума Геракл, безумие овладело им. В припадке неистовства Геракл убил своих детей и детей своего брата». «Гераклом внезапно овладел неистовый гнев, посланный на него богиней Герой. Не владея собой, схватил он Ифита и сбросил его со стены крепости. Насмерть разбился несчастный Ифит. Этим убийством, совершённым против воли, прогневал Геракл Зевса, так как он нарушил святость уз дружбы. В наказание наслал на него Зевс тяжкую болезнь». Фатализм греков страшен. Козни строит Гера, лишая героя свободы воли, — наказан же Геракл.

Но есть страшные поступки, мысли и чувства Геракла, которые не объясняются никаким помрачением ума, поскольку для людей дохристианской цивилизации они, надо полагать, совершенно естественны. Когда обманутая кентавром Нессом жена Геракла Деянира послала Гераклу плащ, пропитанный, как она думала, приворотным зельем, а на самом деле ядом, первое, что сделал Геракл, почувствовав боль, — убил, схватив за ногу и ударив о скалу, гонца, который ни в чём не повинен. Когда же Гераклу открылось, что Деянира, узнавшая о своей страшной ошибке, в отчаянии закололась кинжалом, он сокрушается, что она уже мертва и он не может убить её собственноручно. Я уж не говорю о том, что Деянира растревожилась в связи с вполне правдивыми слухами о том, что Геракл решил заново жениться на другой.

За желание жениться на другой, или, говоря современным языком, развод, расплатился сполна Ясон. Они с Медеей стоили друг друга. Череда вероломства и жестокости вряд ли могла увенчаться тихим счастливым браком.

А наш любимый Одиссей убивает женихов Пенелопы уже после того, как они просят прощения и предлагают возместить убытки, причём совершенно чистосердечно. Интересно, что Данте поместил Одиссея в ад, но не за мстительность и жестокость, а как «дурного советчика», иными словами, провокатора. За изобретение Троянского коня Данте в «Божественной комедии» сурово наказал «хитроумного Одиссея».

Да что говорить о героях — всё-таки людях, если и боги греков совершают страшные и дикие поступки. Вспомним, как сбросила с Олимпа и покалечила своего сына Гефеста Гера за то, что он был не так красив, как ей хотелось. Вспомним Марсия, с которого Аполлон живьём содрал кожу, поскольку тот дерзнул состязаться с ним в мастерстве музыканта. Вспомним Арахну, превращённую Афиной в паука за подобную дерзость в ткачестве.

Дверь пятая

Откроем пятую дверь и поговорим о том, как преломляется античная мифология в последующей культуре. То, что античность стала образцом и для Ренессанса, и для классицизма, общеизвестно. И поначалу мы поведём речь даже не столько о содержательной стороне мифологии, сколько о порождённой ею скульптуре. И опять мы вынуждены коснуться того, насколько созерцание этих обнажённых или мало одетых мраморных фигур христианину пристало. Тому, кто хоть раз был на пляже или просто ходит по улицам мегаполисов, обмылив глаз о бигборды и фривольно одетых сограждан, пристало вполне. Греческая скульптура воспевает красоту и совершенство человеческого тела. Это именно красота без вульгарности. Мраморные боги греков одеты в величавое спокойствие. Даже античные сюжеты прерафаэлитов, в которых почти нет обнажённой натуры, менее целомудренны: в них есть некое сибаритство, томность, манерность, преддверие декаданса. Я имею в виду картины Уотерхауса, Альма-Тадемы, Лейтона, Пойнтера. Всё это художники конца девятнадцатого — начала двадцатого века. А вот у Боттичелли в пятнадцатом веке получилось воспроизвести гармоничную спокойную красоту античности. Не случайно столь любимы его «Весна» и «Рождение Венеры».

Всё познаётся в сравнении. В этой истине я в очередной раз убедилась, когда несколько лет назад попал мне в руки журнал «Караван», в котором я стала рассматривать, как фотограф, нарядивши современных людей в соответствующие костюмы, лепит из них знаменитые живописные полотна. И вот попались мне три грации — фрагмент «Весны». Три какие-то современные певицы этих граций изображали. И тут мне стало всё ясно и про величавую красоту греческой скульптуры, и про чистоту боттичеллевских полотен, и про то, каким хронически неприличным, оказывается, может быть выражение лица современниц.

Возможно, правда, и другое сравнение. Сколь жалки мы будем со всем своим интересом к античной мифологии, к Фидию, Скопасу и Праксителю в сравнении со святителем Митрофаном Воронежским, отказавшимся даже под угрозой смертной казни явиться к Петру Первому, пока тот не уберёт стоящие у дворца статуи античных богов.

По сравнению со святостью всё убого. Большинство из нас совершают своё жизненное плавание между Сциллой культуры, в которой всякое случается, и Харибдой ретивого установления запретов, которые сами по себе от святости так же далеки, как и интерес к искусству.

Литературное эхо

Но вернёмся от скульптуры к тому, как в последующей культуре преломляется содержательная сторона мифов. Мы уже этого отчасти коснулись, когда говорили о влиянии вергилиевского героического идеала и на литературу, и на воспитание в восемнадцатом-девятнадцатом веках.

Мне бы хотелось коснуться любимого Льюиса. Зачем ему в Нарнии кентавры, дриады, фавн мистер Тумнус? Персонажи античной мифологии у Льюиса вместе с неантичными гномами и говорящими животными напоминают нам совершенно реальную истину: мир волшебен, мир полон чудес. Появление Вакха вместе с Асланом в финале одной из «Хроник Нарнии», в «Принце Каспиане», появление его в сопровождении танцующих менад и Силена на ослике воплощает конец унылой, скучной и ненастоящей жизни. Хмель завивается в окно класса, где учат выдуманную историю девочки в безобразных тесных воротничках и толстых колючих чулках, и превращает класс в зелёный шатёр, в лесную прогалину, доска вдруг оказывается кустом роз.

А в книге Грэхема «Ветер в ивах», которая относится к классике английской детской литературы, Крот и Крыс, отправившиеся искать пропавшего выдрёнка Пухлика, слышат флейту Пана, покровителя животных, и движутся на её звук. Этот эпизод — удавшаяся попытка объяснить ребёнку, что такое благоговение, не касаясь того, что нам свято.

«Крот поднял мордочку, и тогда... В яркой чистоте долгожданных мгновений, когда весь мир привстаёт на цыпочки и затаив дыхание встречает солнце, Крот увидел... — и потонул во взоре всемогущего Друга. Нескоро он разглядел загнутые назад рожки, щедро позолоченные зарёй, курносое лицо и добрые глаза, смотревшие вниз на крота хитро и ласково... увидел ту самую свирель, прекрасный упругий изгиб мохнатых ног на зелёной траве и, наконец, разглядел, что у самых копыт, свернувшись калачиком, крепко и сладко сопит кто-то маленький, пушистый и круглый. Всё это Крот отчётливо видел в утреннем свете, и пусть он не мог шевельнуться или вздохнуть, он видел, а значит, был жив, а живой — как он мог не верить собственным глазам?

- Крыс, — шепнул он, собравшись с духом, — вы боитесь?

- Боюсь? — глаза Крыса блестели невыразимой радостью. — Боюсь? Его? Разве это возможно?.. И всё же... И всё же я боюсь, Крот».

С одной стороны — в сказках, с другой стороны — в стихах счастливо продолжает жить античная мифология. При всём расположении к Волошину, нельзя не сказать, что вершина, которая вряд ли когда нибудь будет превзойдена, — это, конечно, стихи Мандельштама. Не случайно второй период его творчества в литературоведении принято называть крымско-эллинским.

Знаменитые «Письма римскому другу» Бродского имеют отношение к античной философии, а не мифологии, и их мы, соответственно, в этот ряд не поставим.

Ответ на вопрос, почему античные мифы в двадцатом веке поселились в поэзии и сказке, найдём в «Вечном человеке» Честертона. Его трудно цитировать, ибо хочется переписывать страницами.

«Чем человек проще, тем он тоньше. Каждый должен помнить это, потому что каждый был ребёнком. Когда мы видим прекрасное, нам не терпится отыскать в нём смысл, узнать его тайну. Для поэта и художника нет совершенства там, где нет души. Мифы не аллегория. Дриада — совсем не то, что какой-нибудь бог тяготения. Дух водопада — не дух падения воды. В том-то и суть, что он одухотворяет воду, придаёт ей смысл. Ведь и Рождественский Дед не отвлечённая идея снега или святости. Каждый настоящий художник сознательно или бессознательно чувствует, что касается потусторонних истин, что его образы — тени реальности, увиденной сквозь покров. Мистик, создавший мифы, знал: что-то да есть за облаками и в листве деревьев. И ему казалось, что, погнавшись за красотой, он это отыщет магией воображения. Мифы серьёзны как искусство, но не как нравственность. Люди и боги постоянно враждуют, и не совсем ясно, кто прав, кто виноват. Иногда мне кажется, что греки прежде всего верили в поклонение, а поклоняться было некому. Всё зыбко и смутно, всё дробится и расплывается, потому что всё это — гадание и грёзы.

Тот, кто не любит мифов, не любит людей. Но тот, кто особенно любит мифы, понимает, что они никогда не были религией, если мы называем религией христианство и даже ислам. Они утоляют некую часть тех нужд, которые удовлетворяет религия. Так, человек непременно хочет делать определённые вещи в определённое время, он должен во что бы то ни стало упорядочить своё веселье. Мифы дают календарь, но это ещё не вера. Сущность язычества можно выразить так: оно пыталось открыть тайны высшей реальности с помощью одного воображения».

Всем православным (и не только православным) людям известно о чуде Благодатного Огня или, как его чаще называют на Востоке, Святого Света. Каждый год, вечером, в великую субботу по молитвам иерусалимского патриарха в Храме Гроба Господня происходит чудесное явление: на Гроб нисходит огонь с неба, свечи от которого затем возжигают все присутствующие в Храме. Первые упоминания об этом чуде большинство современных авторов относят к IV в. н.э.

В наше время даже в православных кругах известны попытки критики чуда Благодатного Огня. Критики рассматривают это чудо как обряд и де-факто отрицают чудесное сошествие огня на Гроб Господень. Мы не будем вдаваться в детали полемики между апологетами и критиками чуда; основным предметом нашей статьи станет рассмотрение двух тезисов, часто встречающихся в литературе. Одним из аргументов критиков является то, что упоминания о чуде имеют относительно поздний, в основном средневековый характер. Другим аргументом является тезис о том, что ожидать ежегодных чудес от Бога для христианина неблагочестиво – это будто бы низводит христианство до уровня чуть ли не языческой религии. Наша статья ставит целью опровергнуть эти утверждения, проследив древние ветхозаветные истоки чуда Благодатного Огня.

Огонь является символом присутствия Бога еще в Ветхом Завете. Откровение пророку Моисею начинается с явления ему Неопалимой купины: Моисей увидел в пустыне у горы Хорив великое чудо: «И явился ему Ангел Господень в пламени тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает» (Исх 3, 2). В пламени куста Моисею является сам Бог, Который говорит с ним «из среды куста» [1]. Образ куста, горящего и несгорающего, традиционно рассматривается как образ соединения двух природ во Христе – божественной и человеческой, «нераздельно и неслиянно». Божественная природа здесь символизируется огнем. Другим примером огненной теофании является явление пророку Илии. Пророк вступил в спор со жрецами Ваала, предложив им разрешить вопрос правильности веры таким образом: «Пусть дадут нам двух тельцов и пусть они выберут себе одного тельца, и рассекут его, и положат на дрова, но огня не подкладывают; а я приготовлю другого тельца и положу на дрова, а огня не подложу; и прозовите вы имя бога вашего, а я призову имя Господа Бога моего. Тот Бог, Который даст ответ посредством огня, есть Бог» (3 Царств 18, 23-24). Усилия жрецов Ваала оказываются тщетными. После этого Илия строит свой жертвенник и приказывает залить жертву и дрова водой. Затем, по молитве пророка, «ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и проглотил воду, которая во рве» (4 Царств 4, 38). В данном случае схождение огня с неба является знамение правильности веры Израиля – что особенно актуально по отношению к Благодатному Огню, который воспринимается как знамение истины веры православной. В дальнейшем пророк Илия низводит огонь с неба уже для наказания грешников: им попаляются воины, пришедшие для того, чтобы отвести его к царю (4 Царств, 1). Наконец, само вознесение Илии обставлено огненной символикой: пророк Елисей видит, что «вдруг появилась колесница огненная и кони огненные и умчали Илию в вихре на небо» (4 Царств 2,11). Здесь огонь также оказывается связан с чудесной трансформацией человеческой природы.

Наконец, третье упоминание явления огня с неба мы находим в Новом Завете, в описании сошествия Св. Духа на апостолов. Когда апостолы собрались в горнице на праздник Пятидесятницы, на них сошел Св. Дух в виде огненных языков. Это событие стало, по словам апостола Петра, исполнение предсказания пророка Иоиля: «Но это есть предреченное пророком Иоилем: “И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут. И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать”» (Деян 2; 16-18). Таким образом, огонь здесь является символом присутствия Св. Духа.

Итак, мы видим, что огонь как символ реального присутствия Бога характерен и для Ветхого и для Нового Завета. Точно так же явление небесного огня как знамения, ныне ежегодно происходящее в Иерусалиме, имело место еще во времена пророка Илии. В явлении Бога Моисею мы видим символическую связь огня с единством божественной и человеческой природы Христа, а в вознесении Илии мы видим прообраз чуда воскресения как чудесного преображения человеческой природы. Однако нельзя не отметить, что все эти смысловые связи имеют скорее символический характер. Существуют ли в еврейских источниках какие-либо упоминания о чудесах, непосредственно предшествовавших современному чуду Благодатного Огня (или Святого Света)?

Определенно существуют! Историк Иосиф Флавий, рассказывая о чудесных событиях, происходивших перед началом иудейской войны, в частности приводит такое сообщение: «Затем, накануне отпадения от Рима[2], когда стали уже появляться признаки войны, на 8-й день месяца Ксантика, когда народ собрался на праздник Опресноков, на исходе ночи алтарь и Храм вдруг озарились необычайно ярким светом; можно было бы подумать, что на дворе стоит день; сияние это длилось около получаса» [Флавий 2008, с. 394]. Здесь мы находим самое древнее упоминание о явлении, напоминающем будущее чудо Благодатного Огня. Это чудо, как следует из сообщения Флавия, произошло ночью 15 нисана, накануне еврейского праздника Опресноков в иерусалимском Храме. Точно так же Благодатный огонь сейчас нисходит накануне православной Пасхи в Храме Гроба Господня – кафедральном соборе иерусалимских патриархов, который являются непосредственными наследниками ветхозаветных иерусалимских первосвященников. Сияние, упомянутое Флавием, можно сопоставить с молниями и сполохами, которые часто описывают свидетели чуда. Также следует отметить и то, что в I в. н.э. общепринятая дата празднования христианской Пасхи еще не была установлена, и малоазийские церкви праздновали христианскую Пасху одновременно с иудеями – вечером 14 нисана. Таким образом, сияние, упомянутое Флавием, явилось не только в день иудейской, но и в день древней христианской Пасхи. Таким образом, текст Иосифа Флавия позволяет датировать первое упоминание о явлении, напоминающем Благодатный Огонь, не IV, а I в. н.э.

Рассказ о чудесном Свете, пребывающем в Храме, есть и в Талмуде. Вот что З. Дашевский рассказывает о первом Храме, построенном Соломоном: «У мудрецов Талмуда есть такое объяснение, что окна [Храма] отличались от обычных тем, что они были узкими внутри и широкими снаружи, то есть, противоположно тому, как строили нормальные окна в домах: узкими снаружи и широкими внутри для того, чтобы впускать снаружи свет. Относительно распространения света у мудрецов были довольно на наш взгляд необычные представления: они считали, что из человеческих глаз исходит свет, который позволяет видеть. Здесь они хотят подчеркнуть такую идею, что окна в Храме были сделаны так необычно, и что они сделаны узкими внутри и широкими снаружи для того, чтобы показать, что Храм не нуждался в наружном освещении, а, наоборот, - это такое место, из которого исходит Свет, и освещает весь мир[3]» [Дашевский]. В данном случае речь, конечно, идет о легенде, но в нашем контексте она выглядит очень символично: точно так же, как чудесный Свет, исходящий из окон Храма Соломона, должен был освещать окружающий мир, Благодатный Огонь или Святой Свет, являющийся в Храме Гроба Господня, символизирует свет христианской веры, освещающий мир. Еврейский богослов XVI в. рабби Исаия Галеви Горовиц писал, что «Храм, прообраз мироздания, назван «вратами небес», ибо Божественный свет исходит из высшего мира в нижний и наполняет Храм, а из Храма распространяется по всей земле, и каждый элемент мира получает предназначенный ему свет из соответствующей детали Храма». Речь здесь идет о Божественном свете (в православии именуемом Фаворским Светом), который сейчас и символизирует Святой Свет (Благодатный Огонь). Он нисходит к патриарху с небес, передается прихожанам Храма Гроба Господня и находящимся там паломникам.

Как мы уже отмечали, критики часто утверждают, что неблагочестиво для христиан ждать ежегодных чудес. Однако ежегодные чудеса являлись непременной частью ветхозаветного служения в том же иерусалимском Храме. Каждый год, в день Очищения, Йом Кипур, в жертву выбирались два козла: один приносился в жертву, а второй низвергался с горы в пустыне. Козел для жертвоприношения и козел для отпущения отмечались красной лентой. Козлу для Господа красная лента повязывалась на шею, а козлу отпущения - на рога. Часть красной ленты вывешивалась у ворот храма или прикреплялась к скале близ пропасти в пустыне, в которую низвергался козел отпущения. После этой церемонии красная лента чудесным образом меняла цвет на белый в знак того, что грехи Израиля прощены.

Другим ежегодным чудом было постоянное горение одного из светильников меноры – семисвечника, установленного в иерусалимском Храме. По преданию, особое чудо ежедневно происходило с одним из семи светильников Меноры, западным светильником. Вероятно, имелся в виду средний светильник, ближайший к западу от трёх восточных лампад. Этот светильник назывался также Нер Элохим («Божья свеча») или Шамаш («Служка»). В него наливали столько же масла, как и в другие светильники, но священник, приходивший утром очистить Менору после ночного горения, всегда находил этот светильник ещё горящим, а шесть остальных — погасшими. О величине чуда мнения в Талмуде расходятся: одни считают, что западная лампада горела до полудня; другие, что она горела весь день, и вечером священник зажигал остальные светильники от все еще горевшего западного светильника; а по некоторым мнениям, западный светильник приходилось зажигать лишь раз в году.

Возможно, что чудо западного светильника было продолжением чуда Хануки. Как известно, иудейский праздник Хануки был учрежден во II в. до н.э. в честь победы иудеев над нечестивым эллинистическим царем Антиохом Епифаном, пытавшимся принудить евреев обратиться в язычество и осквернившим иерусалимский Храм. После очищения Храма Иудой Маккавеем в нем нашелся только один кувшин оливкового масла с неповрежденной печатью первосвященника. Его должно было хватить только на один горения храмовых светильников, но светильники чудесным образом горели восемь дней, пока не было приготовлено новое чистое масло.

Чудо умножения масла для лампад во II в. н.э. повторилось в христианской иерусалимской церкви. Свидетельство об этом мы находим в «Церковной истории» Евсевия Памфила. Он пишет: «Члены этой [Иерусалимской] Церкви помнят многие чудеса Наркисса [иерусалимского патриарха]; предание о них преемственно сохраняется братьями. Рассказывают, между прочим, об одном удивительном деле, им совершенном. Однажды на великой Пасхальной всенощной у диаконов не хватило масла, и весь народ пришел в уныние. Наркисс велел служителям, которые ведают освещением, набрать воды и принести ему. Это было немедленно выполнено; он помолился над водой и с искренней верой в Господа распорядился разлить воду по светильникам. Сделали и это; вопреки здравомысленным соображениям, чудесной и Божественной силой вода приобрела свойства масла. У многих тамошних братьев с давних пор и доныне хранится часть этого масла, как свидетельство о чуде» (Церковная история, Кн.6; 9, 1-3). Следует отметить, что упоминания о чудесном зажжении лампад и свечей небесным огнем в Храме Гроба Господня в дальнейшем встречаются и у многих средневековых и современных свидетелей этого чуда.

Ежегодные чудеса, происходившие в иерусалимском Храме, по преданию, прекратились за 40 лет до его разрушения. Талмуд сообщает, что «за сорок лет до разрушения Храма жребий козла на Йом Кипур перестал выпадать на правую сторону; красная шерстяная лента, раньше менявшая цвет на белый, перестала белеть; западный светильник стал гаснуть, а ворота храма открывались сами собой. На это рабби Бен Закай упрекнул их: “О, Храм, Храм, почему ты так печален?” Я знаю, что придут разрушить тебя. Ибо пророк Захария предсказал о тебе: “Открой Ливан[4], ворота твои, и да пожрет огонь кедры твои”» [Йома 39б]. Таким образом, ежегодные чудеса прекратились в 30 г.н.э., когда был осужден, распят и воскрес Иисус Христос. Именно эти события были предсказаны пророком Даниилом, говорившим о будущем прекращении жертвы (Дан 9, 27): согласно «Посланию к евреям» после искупительной жертвы Мессии, жертвы, приносившиеся в Храме, потеряли свою силу. Утверждение о том, что за 40 лет до разрушения Храма жертвы перестали приниматься, содержится и в Талмуде [Сантала, 256][5].

Тем не менее, сами ежегодные чудеса никуда не делись. Как в древности они происходили по молитвам иудейского первосвященника в иерусалимском Храме, так и сейчас они происходят по молитвам православного патриарха Иерусалима в Храме Гроба. Таким образом, мы видим непосредственную преемственность между ветхозаветными и новозаветными чудесами, между древним иерусалимским Храмом и Храмом Гроба Господня, между иудейскими первосвященниками и иерусалимскими патриархами.

Литература:
- Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви. [http://www.biblicalstudies.ru/Books/Bolotov1.html]
- Дашевский З. Лекции к книге Мелахим I. [http://machanaim.org/tanach/_da_ml/ml_13.htm]
- Евсевий Памфил. Церковная история. М. 1993
- Иосиф Флавий. Иудейская война. М. 2008
- Клиценко Ю. Символическое значение червленой нити в церковной традиции. [http://www.pravoslavie.ru/jurnal/culture/nit.htm]
- Сантала Ристо Мессия в Новом Завете в свете раввинстических писаний. [http://www.ristosantala.com/rsla/Rusian.html]

[1] В Ветхом Завете Ангел Господень обозначает теофанию, явление Бога. В древних арамейских переводах Ветхого Завета (таргумах) Ангел Господень отождествляется с Логосом, Словом Божьим.
[2] Т.е. в 60-х годах I в. н.э.
[3] Интересно, что в православных храмах тоже традиционно делались узкие окна, создававшие полумрак в храме в самый яркий день.
[4] Рабби Бен Закай называет Храм Ливаном (буквально – «белый»), потому что он раньше «убелял» грехи Израиля (ср. описанное чудо с красной нитью, превращавшейся в белую).
[5] Справедливости ради надо отметить, что Иосиф Флавий описывает только одно из этих знамений (чудесное открывание ворот Храма); нельзя исключать вероятности того, что они являются легендами (впрочем, даже в этом случае их наличие канонических иудейских текстах очень показательно).