http://www.zavet.ru/a/ Zavetru ru Zavet ru bpv@zavet.ru bpv@zavet.ru http://www.zavet.ru/a/i/rss.png http://www.zavet.ru/a/ http://www.zavet.ru/a/post_1330259808.html <p class="st-inviz"> <img src="http://www.zavet.ru/a/i/p/1330259808.jpg" align="left" width="187" height="125" hspace="5" vspace="5" alt="Молитва в большом городе"> </p> <p class="st-abz">Мы давно привыкли, что рассуждать о молитве — прерогатива священников и монахов. Ну, в крайнем случае, профессоров богословия. Но у кого что болит, тот о том и говорит. А для меня и, рискну утверждать, для подавляющего большинства людей, считающих себя верующими, молитва сегодня — тема больная.</p> <p> Как-то в воскресение после Литургии перед выносом креста батюшка, как обычно, говорил проповедь. На этот раз о том, как важно и нужно молиться. Народ вежливо ждал, когда уже можно будет приложиться к кресту и — домой. Особого энтузиазма на лицах не было. Кто-то слонялся по храму, кто-то что-то выбирал у свечного ящика, кто-то, встретив знакомых, мирно беседовал… И только стоявшая рядом со мной женщина внимательно вникала в слова пастыря духовного. Слушала-слушала и вдруг, обернувшись ко мне, ища сочувствия, в сердцах бросила: «Эх, жизни они, наши отцы, не знают…»</p> <p>Нет, это она зря. Всё они знают. Они же не на облаке живут. А чего не знают, мы им каждый день на исповеди рассказываем. Но что толку копья ломать? Мне как-то один батюшка сказал: «Чего с тобой разговаривать, если ты все равно не слушаешься?» И ведь прав был. Кончится служба — поцелуем крест, включим свои айфоны, и понесут нас волны моря житейского к семьям, друзьям, делам, телевизорам, фейсбукам и твиттерам… Как там в песенке, которой нас уже сорок лет потчуют на Новый год? «О сколько нервных и недужных связей, дружб ненужных — во мне уже осатаненность!» Нет, они все-таки молодцы, эти советские классики, рано мы их списали в утиль. Может, от этой-то осатаненности и не доходят до нашего сознания слова священников о молитве и покаянии?</p> <p style="text-align: center;"><img src="/a/i/p/ixandwe.jpg" alt="Христос и мы" /> </p> <h2>«К свету идяху, Христе, веселыми ногами»</h2> <p>Почему у нас в храмах все больше суровых скорбных лиц? Даже на Литургии. Даже на Пасху! А меня учили: «Держись проще и веселее, христианин вовсе не должен представлять собой какую-то мрачную фигуру, изможденную аскетическими подвигами и служащую укором для других. Даже если у тебя это и искренно — все равно — долго так не прожить, и реакция может пойти как раз в обратную сторону».</p> <p>Я-то, воспитанная советской школой, всегда была уверена, что человек рожден для счастья, как птица для полета. И Церковь меня в этом только утвердила. Может, потому, что я впервые вошла в нее в Пасхальную ночь?</p> <p>До этого я никогда не заходила в храм во время службы — там люди молятся, а я что, глазеть на них приду, как в зоопарк? А тут как-то само вышло: подруга затащила, за компанию. Народу битком, все со свечками в руках, свет притушен, где-то впереди что-то происходит, но из-за голов ничего не разобрать… Подруга куда-то нырнула, вынырнула с двумя свечами, одну дала мне. И тут, словно по команде, все вдруг затихло, и откуда-то еле слышно донеслось: «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех…» И побежали по толпе огоньки — от свечки к свечке, и поплыли из глубины на нас хоругви, двинулся крестный ход — и я за ним. Кто-то протянул мне горящую свечку, я зажгла от нее свою и вдруг почувствовала: это мой дом, и никуда я больше из него не уйду. Такого абсолютного счастья я никогда не испытывала. И ни одного сурового лица вокруг. И все поют. Просто от радости.</p> <h2>Через неделю я крестилась</h2> <p>А много лет спустя наткнулась в дневниках отца Александра Шмемана практически на то же переживание: «Некоторые вещи (дни, минуты) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. В эти минуты дана была некая абсолютная радость. Радость ни о чем, радость оттуда, радость Божьего присутствия и прикосновения к душе. И опыт этого прикосновения, этой радости <…> потом определяет ход, направление мысли, отношение к жизни и т. д. Например, та Великая Суббота, когда перед тем как идти в церковь, я вышел на балкон и проезжающий внизу автомобиль ослепляющее сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал и узнавал в Великой Субботе, а через нее — в самой сущности христианства, вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновение. Вечная жизнь — это не то, что начинается после временной жизни, а вечное присутствие всего в цельности. Все христианство — это благодатная память, реально побеждающая раздробленность времени, опыт вечности сейчас и здесь».</p> <p>Ни о Православии, ни о Церкви я ничего толком не знала, а уж о молитве вообще понятия не имела.</p> <h2>Загадка Евангелия </h2> <p>Тогда, на Пасху, вернувшись со службы, мы с подругой до утра проговорили. Первый раз в жизни я взяла в руки молитвослов. Открыла — и зачиталась. Просто оторваться не могла: схватила какую-то школьную тетрадку, начала переписывать… Славянские слова молитв и псалмов сразу и навсегда пробили меня насквозь своей красотой. Как когда-то в юности прекрасные чужие стихи, они запоминались сами, потому что лучше и полнее выражали мои чувства, чем если бы я пыталась сделать это сама.</p> <p>Но эмоции, даже самые сильные, недолговечны. А что дальше? Я решила: проживу год, стараясь делать все, что положено, а там разберемся. Сказано читать утренние и вечерние молитвы — буду читать, сказано ходить в церковь по субботам и воскресеньям — буду ходить, сказано раз в месяц исповедоваться и причащаться — буду, сказано поститься — буду… Но как же все это оказалось трудно! Церковнославянского языка я не знала, на службах стояла на одних эмоциях: слова три поймешь — уже хорошо. Это сейчас на любом свечном ящике можно купить толкования, пояснения, поучения, молитвословы на любой вкус. А тридцать лет назад тоненькую брошюрку «Всенощное бдение и Божественная литургия» я выпросила у знакомых почитать только через несколько месяцев после крещения.</p> <p>Но труднее всего было с утренними и вечерними молитвами. Мало того, что при всей красоте текстов больше половины слов непонятны, так еще попробуй встрой их чтение в ежедневную рутину, в которой им ну никак не находится места…</p> <p>А Евангелие? Не то чтобы я была какая-то особенно тупая, но продиралась я к его пониманию, спотыкаясь на каждом шагу. Нет, в целом-то мне, вроде, все было понятно. Но там же сказано: Чт&#243; вы зовете меня: «Господи! Господи!» и не делаете того, чт&#243; Я говорю? (Лк 6:46). Значит, нужно делать. А для этого мало понять, даже с помощью святых отцов и богословов. Нужно как-то пропустить это все через себя, переварить, сделать своим, неотъемлемым. Помните? И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед (Откр 10:9).</p> <p>Как-то в записках Аделаиды Герцык «Подвальные очерки» наткнулась я на слова приговоренного к расстрелу русского дворянина, сказанные им автору в подвале ЧК: «Мне кажутся дикими разговоры о Боге среди обыденной жизни. Евангелие — это сумасшедшая книга. И потому так трудно ее понять. Христос дает ответы вне времени, а спрашивают его люди, которые не могут перей­ти эту черту. И потому кажется, что они говорят о разных вещах и не понимают друг друга».</p> <p>Но мне-то предлагается здесь, «во времени», жить по Евангелию. А там, между прочим, сказано: «Непрестанно молитесь». Это как? Я же не в безлюдной пустыне живу, как какой-нибудь древний отшельник, а в Москве. И домашних моих все эти мои христианские упражнения здорово раздражают. А работаю я в советском издательстве, и голова моя там занята чем угодно, только не молитвой…</p> <h2>Параолимпийские игры </h2> <p>Вообще-то, митрополит Сурожский Антоний утверждал, что человек молится всегда: «Нам думается, что молитва присутствует лишь тогда, когда мы вежливой, складной речью выражаем свое отношение к Богу и мировым вопросам… Мы забываем, что молитва вырывается из сердца, и всякий крик нашего существа есть молитва. Разумеется, мы не осознаем, что молимся все время и настойчиво… И, я думаю, очень важно нам осознать, что предмет нашей молитвы и тот, к кому обращена эта молитва, — не всегда Бог… Нам не предлагается выбор — молиться или не молиться; нам предлагается выбор — молиться Богу или с рабской мольбой, с протянутой рукой обратиться к князю мира сего, в надеже на подачку, которая будет обманна, потому что он всегда обманывает».</p> <p>Вот как хочешь, так и крутись. Читаю у отца Серафима (Роуза): «Чтобы успешно противостоять миру, точащему наши души, нужно получать постоянные «впрыскивания» неотмирности. Стоит хоть на день их прервать — и мирское задавит, на два — поглотит совсем. Вскорости заметим, что и мысли у нас уже обмирщенные, и мы все меньше и меньше этому противимся… Нет рецепта богоугодной православной жизни. Всякое ее внешнее проявление может оказаться фальшивым, все зависит от состояния души, трепетно предстоящей Богу…».</p> <p>И опять все у меня упирается в правило. Все отцы твердят: бессмысленно тупо вычитывать молитвы из молитвослова, нужно сосредоточиться, произносить их от сердца, как свои. Тридцать лет я бьюсь над этой неразрешимой задачей. Листаю свои дневники. 1985 г.: «Как только начинаю читать правило — в голове сразу калейдоскоп обрывков самых разных мыслей, воспоминаний и впечатлений». 1988-й, 1993-й, 1996-й, 1999-й — все одно и то же…</p> <p>Тогда зачем это все? Да просто я точно знаю, что больна. Хронически. Практически инвалид детства. И если я не буду заставлять себя каждый день читать утренние и вечерние молитвы (а если сосредоточится не удается, то и по два-три раза) и главу из Евангелия и хотя бы по воскресеньям ходить в храм — всё, паралич мне обеспечен. Где найти для всего этого время и место? Не знаю, каждый раз — по ситуации. Трудно? Не то слово. А кто сказал, что будет легко? Но куда деваться-то, если болен? Спросите параолимпийцев, трудно ли без ног или с повреждением спинного мозга, на коляске, играть в баскетбол или регби? Играют же, хоть и остаются инвалидами.</p> <p>Я долго не понимала, почему мне все твердят: подвиг, подвиг, подвиг… Ну почему я должна превратить всю жизнь в какое-то непрерывное преодоление? А мне говорили: «Всякий христианин — подвижник. Человеческая природа так искривлена, что на нее приходится жестоко нажимать, если хочешь выровнять себя по евангельским меркам, и выравнивать приходится каждый день, каждый час».</p> <p>Выходит, если не тренироваться, так и пролежишь всю жизнь бревном — изнемогая от жалости к себе и злобы на весь мир за такую чудовищную несправедливость? А если через лень и боль все-таки каждый день вытягивать себя на тренировку? Насколько велик шанс в конце концов приобщиться азарта и радости наравне со здоровыми?</p> <h2> Учиться, учиться и учиться… </h2> <p>Моя подруга как-то пожаловалась, что не может читать молитвы из молитвослова — ну не чувствует она их своими, хоть тресни. Мне повезло, у меня такой проблемы не было. Зато была другая: не миновала меня общая участь многих новоначальных: начитавшись святых отцов-аскетов и «заполировав» образовавшийся в голове немыслимый коктейль «Откровенными рассказами странника», мало кто не примерял на себя «смиренные ризы исихастов». Слава Богу, что рядом были люди мудрые и опытные, которые умели сдерживать эти безумные порывы.</p> <p>Как-то, когда я очередной раз пристала к одному из них с вопросом, как же мне «умно» молиться Иисусовой молитвой в моей повседневной московской жизни, он сказал: «Молись, только хоть шепотом, но непременно вслух, а вместо четок перебирай фаланги пальцев». «Батюшка, как же я буду это делать в метро?» — оторопела я. «Ничего, за сумасшедшую будут принимать — зато приставать никто не будет», — был ответ.</p> <p>После таких обливаний холодной водой на «подвиги» уже не так тянуло. Тем более что утолить жажду духовную было где — десять лет параллельно работе в светском журнале шло врастание в жизнь церковную: попросили помочь — пришлось учиться сначала на чтеца, потом на уставщика, потом петь на клиросе, потом регентовать… Тропари, кондаки, стихиры, паремии, всенощные, часы, литургии, молебны, панихиды, отпевания — тысячи прекрасных молитвенных слов, многократно пропущенных через твое сознание… А молитва? Спросите тех, кто поет на клиросе, удается ли им там помолиться.</p> <p>А тут еще отцы мои духовные задачки подкидывают: «Помолчи. Мы все: дай, дай, помоги, помилуй — тараторим, тараторим. Где же тут Богу хоть слово вставить, чтобы мы его услышали. Остановись, замолчи перед Ним хоть на минуту, ни о чем не думай, просто умились, глядя на Его образ». «Ты Бога благодаришь? Или все только клянчишь?»</p> <p>А потом школа кончилась. Выпускным экзаменом стали полгода послушания в монастыре. Когда пришла пора решать, оставаться там или нет, батюшка, который меня туда направил, сказал просто: «Если готова быть всем слугой — иди в монастырь, нет — уходи». Я честно сказала: «Нет, не готова». И получила благословение идти работать… на радио, в английскую службу Иновещания, там у батюшки были чада духовные.</p> <p>Как же меня ломало! Как наркомана. Пытка шумом физическим. Пытка шумом информационным. Попробуйте помолитесь, когда вы по двенадцать часов в день переводите политические новости. И, главное, зачем? Кому все это нужно?</p> <p>Это я поняла только несколько лет спустя, когда родители мои стали болеть и сдавать, а наша бесплатная медицина окончательно превратилась в денежный пылесос. Но ведь помощь близким в их немощи, да еще если их каждодневная нужда в нас растягивается на долгие годы, без молитвы — ноша неподъемная. Иначе жизнь превращается в нескончаемую муку и для помогающего, и для принимающих помощь. А как втиснуть все это в те же неизменные 24 часа?</p> <h2>Я тебя люблю </h2> <p>Впрочем, молиться за других у меня всегда получалось как раз лучше всего. Особенно, когда молишься о ком-то, кого любишь. Тут откуда что берется: и сердце открыто, и внимание сосредоточено, и все твое существо устремлено к Богу! Но не ради Него, не от ощущения Его присутствия, веры в Него, тоски по Нему, стремления почувствовать и исполнить Его волю, а потому что душа твоя болит о ком-то. Но не о Боге. Проходит время, боль стихает, и снова рассеиваешься и охладеваешь — до следующего испытания.</p> <p>Смотрю на влюбленных и завидую — они по сто раз на дню обмениваются эсэмэсками, весь смысл которых, по сути, сводится к одному: «Я тебя люблю». И не надоедает! А если любимый не отвечает? Пишешь ему, пишешь, а в ответ — тишина? Места же себе не находишь, пока не выяснится, что это просто мобильник «завис» или у оператора сбой. А тут, когда без молитвы в «мобильнике» моей души садится аккумулятор и я уже просто не в состоянии услышать Бога, я этого даже не замечаю.</p> <p> Когда-то мне говорили: «Голод по Богу иногда так же важен, как молитва. Если дела житейские мешают тебе побыть с Ним, пообщаться с Ним, просто помолчать в Его присутствии, а тебе больше всего на свете хочется именно этого — это твое стремление уже и есть твоя молитва». И еще: «Если тебе в кои-то веки удалось сосредоточиться и начать молиться со вниманием, и в этот самый момент к тебе кто-то придет или позвонит и попросит помощи, брось все и иди, помогай. Потому что молитва твоя — это твое частное дело, а помощь ближнему — дело Божие».</p> <p>Ну, с помощью, вроде, все понятно, об этом еще Иоанн Лествичник писал. А вот с молитвой-то как быть? Как молиться, да еще постоянно, человеку, живущему сегодня в мегаполисе? Студенту, врачу, программисту, менеджеру, журналисту, официанту, водителю, лавирующему в бесконечных пробках? Начинает казаться, что внутреннее пространство для молитвы осталось разве что у таджиков-дворников.</p> <p>И вдруг на самом бегу пронзит какая-нибудь сущая безделица — алая ветка клена, вспыхнувшая огнем в лучах осеннего солнца, стайка снегирей, неведомо каким ветром занесенная в самый центр города, первый хруст снега под ногой на морозе — радостью жизни, той что за делами, и само рванется из самого сердца: «Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!»</p> <p>Так можно ли молиться в большом городе? Конечно, можно. Не молиться — нельзя. Сколько раз бывало — думаешь: «Да гори оно огнем! Все равно ничего не получается. Буду жить, как все нормальные люди». И какое-то время живешь. Но мелькнет на горизонте отблеск той, пасхальной радости, которой ты когда-то приобщился, и затоскует, заноет душа, и такими бессмысленными и блеклыми покажутся все другие радости, что, спотыкаясь и падая, снова выбираешься на знакомую дорогу и бредешь.</p> <p>Прав, видно, митрополит Антоний. «Если то, что ты получил первоначально, для тебя оказалось драгоценностью, тогда стоит искать всю жизнь. Даже если только к концу жизни найдешь — все равно стоит всю жизнь искать, потому что без этого нельзя жить». </p> <div class="box"> <h2>О пользе пробок</h2> <p class="avtor">Протоиерей Максим Козлов, <br> настоятель домового храма святой мученицы Татианы при МГУ им. М. В. Ломоносова</p> <p>Думаю, сама постановка вопроса о сложности молитвы в современном мегаполисе — несколько романтическая. Она предполагает, что раньше в какие-то другие, благословенные времена у людей были необходимые для молитвы тишина и покой, а сегодня мы их лишены. Однако из мемуаров людей, живших, скажем, в позапрошлом веке, хорошо видно что многие из них в своей духовной жизни сталкивались с точно такими же проблемами. Да, у них не было айфонов и айпадов, и шумели тогда на улицах не автомобили, а другие средства транспорта. Но вспомним хотя бы о количестве детей, обыкновенном для того времени, и сразу станет понятно, что тишины и покоя у огромного количества людей и в прежние времена было столь же немного, как и у нас сегодня. Также нельзя сказать, будто где-то там, за МКАД, в тихой провинции человеку проще молиться. Конечно, люди живут там размереннее и спокойнее, чем в столице, но и у них тоже — свой круговорот неотложных дел.</p> <p> Поэтому чтобы сегодня духовно настроиться на молитву, нужно как минимум отказаться от этой исключительной оценки нынешнего времени и места, которые будто бы «чрезвычайно затрудняют нашу духовную жизнь».</p> <p>Любые внешние обстоятельства жизни, лишая нас одного, всегда дают нам что-то другое. Надо только постараться это «что-то» разглядеть и научиться использовать. Например, сегодня в большом городе мы много перемещаемся в пространстве, все время куда-нибудь едем — в метро или в автомобиле, стоим в пробках... Молиться в пути — одна из наилучших возможностей. Тут есть время и для практики умной молитвы, и для чтения выученной части правила. Если даже это затруднительно, у нас есть достижения современной цивилизации — можно поставить диск в машине или включить плеер в метро. И в какой-то степени изолировать себя от окружающего мира, слушая молитву в записи.</p> <p>Кроме того, можно и нужно молиться еще и своими словами. Нельзя сводить молитву только к вычитыванию или выслушиванию готового текста, написанного не тобой, а другими людьми. Но также нельзя свести молитву и к другой крайности, когда человек говорит себе: ну все, теперь я буду молиться только своими словами. Ибо в итоге это будет значить, что мы:</p> <p>а) минимизируем молитву — потому что редко кто способен молиться своими словами долго и серьезно;</p> <p>б) почти у каждого человека в таком случае образуются свои формульные тексты, которые будут пониже и пожиже как формой, так и содержанием. Ведь тексты молитв, составленных святыми, основаны на духовном опыте этих святых, стремившихся к единому на потребу (Лк 10:42). В нашей жизни и в наших молитвах этого стремления куда меньше. Поэтому разумнее всего соблюдать некий баланс — и своими словами молиться, когда душа этого просит, и правило ни в коем случае не оставлять.</p> <p>Общий для всех совет тут один: не разводить руками и не жаловаться на окружающую действительность, а всегда стараться увидеть и максимально использовать те возможности для молитвы, которые Бог дает нам здесь и сейчас. </p> </div> <p class="st-ist">Автор: <b>БОРИСОВА Марина</b>, <a target="_blank" href="http://foma.ru">журнал Фома</a> </p> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://www.zavet.ru/a/comment_1330259808.html">Оставить комментарий</a></div> Sun, 26 Feb 2012 16:36:48 GMT http://www.zavet.ru/a/post_1318410076.html <div class="st-avtor">Автор: <b>Елена Владимирова</b></div> <p class="st-abz"> Очень часто наше земное человеческое счастье: дружная семья, материальный достаток, любимая работа, привязывают нас к земным благам так сильно, что мы забываем, что пришли на эту землю для воспитания и развития души. Нам дорого приходится расплачиваться за свои привязанности и заблуждения. Когда семья, дом, работа становятся для нас единственным смыслом жизни, когда мы забываем о Боге, любая земная потеря способна нанести нам смертельный удар. </p> <p>Жизнь Лилии Вениаминовны Соловьёвой – директора детского дома и православной общеобразовательной школы «Светоч» города Астаны десять лет назад висела на волоске. Объявив страшный диагноз, врачи вынесли ей приговор. Саркома. Это онкологическое заболевание сжигает человека за считанные дни. Вопреки приговору врачей, Лилия Вениаминовна жива, здорова и по сей день. Она смогла не только выкарабкаться из лап смерти, она полностью излечилась от болезни всего за десять календарных дней. Эти дни, посвящённые Божественной молитве, перевернули всю её жизнь. Преодолеть болезнь и полюбить заново жизнь ей помогла вера в Бога. </p> <p>О том, что онкологические заболевания возникают вследствие болезни души, священники говорят давно, и врачи это подтверждают. Онкологические больные подтачивают себя изнутри обидами, унынием, скорбью, недовольством судьбой, словом, всякими негативными переживаниями. Жизнерадостный оптимист вряд ли окажется на приёме у онколога. Но никто из нас от бед не застрахован. Даже самые замечательные люди могут попасть в такой переплёт, от которого оправиться бывает очень сложно. Чтобы земные блага нас не связывали по рукам и ногам, чтобы не стать жертвой собственных иллюзий, православная религия нас учит; мы - только гости на этой земле, наш Небесный Отец - Господь Бог, и всё свершается по Его Божественной воле.</p> <h2>«Тот человек плох, кто не знает, что над ним Бог!»</h2> <p> Поначалу у нашей героини в личной жизни всё складывалось хорошо. Крепкая семья, заботливый муж, послушный ребёнок, любимая работа. Работала Лилия Вениаминовна учителем русского языка и литературы в школе. Позднее в московском университете у профессора Климова прошла курс лекций по возрастной психологии, получив диплом психолога. Умная, интеллигентная, счастливая в семейной жизни женщина. Жить и радоваться. Чего ещё желать?! Но жизнь ей устроила суровый экзамен. Случилось так, что одна трагедия пришла вслед за другой. Сначала заболел ребёнок, и врачи не смогли спасти ему жизнь. Вскоре в самом расцвете лет ушёл из жизни и муж. Ему не было ещё и сорока. От перенесенных потрясений молодая 32-летняя женщина стала угасать на глазах. Её постоянно подташнивало, пропал аппетит, она катастрофически худела. Повышенная температура держалась в течение восьми месяцев. Измученная болезнью, женщина так ослабла, что не могла держать даже шариковую ручку в руках. Проверять домашнее задание ей помогали ученики старших классов. И когда в конце учебного года директор отпустил её «поправить здоровье», через десять календарных дней, после возвращения из «отпуска» её не узнали ни коллеги, ни ученики. Никто не мог понять, какое чудо случилось с безнадёжно-больным человеком, у которого раковый процесс (саркома 3-ей степени) был практически необратим.</p> <p>Врачи, для очистки совести, предлагали пациентке набор «спасительных» мер: и операцию, и облучение, и химиотерапию, но в глубине души понимали, что это только продлит мучительное угасание. Понимала это и наша героиня, поэтому, не дожидаясь вмешательства медицины, прямиком пошла в православный храм. Много церквей она исходила, ко многим священникам обращалась, пока сердце не привело её к отцу Симеону. Батюшка Симеон, не раздумывая, сказал: «Дай завет Богу! Если Богу угодно, Он тебя исцелит. Только от слова своего не отступай. Операцию не делай и химию не принимай». Настрадавшаяся женщина с готовностью пообещала, что будет исполнять волю Господа до конца своих дней. «Исцели меня и направь на путь истинный», - неустанно повторяла она после исповеди и причащения у обретённого ею духовного отца.</p> <p>Следуя наставлениям священника, Лилия Вениаминовна немедленно обратилась к помощи Божьего слова. Закрывшись в своей комнате, десять дней подряд, день и ночь читала она <a class="tlink" href="http://www.zavet.ru" target="_top">Евангелие и Псалтырь</a>, не отвлекаясь на еду и питьё. Взволнованная мать стучалась в дверь, уговаривая дочь хоть немного поесть. Но Лилии не нужна была земная пища, она поглощала Священное Писание, питаясь словом Божьим, как целебным снадобьем от всех печалей и невзгод. «Я его не читала, я им питалась! И такое оно было вкусное! Ничего подобного я никогда не ела!», - восхищённо вспоминала Лилия Вениаминовна события десяти спасительных дней. Вспоминала, как плакала она, радовалась и смеялась, как восхищалась каждым прочитанным словом, как благодарила Бога за истину, неожиданно открывшуюся ей. «Это такое было открытие для меня! Божье слово - как колодец, из которого нельзя напиться, как источник, который никогда не кончается!» - говорила Лилия Вениаминовна, пытаясь найти сравнение внезапно открывшимся для неё духовным откровениям.</p> <p>Десять дней пролетели незаметно, после чего она почувствовала такой прилив сил, что, казалось, могла свернуть горы. В глаза бросились грязные потолки, мрачность которых она раньше не замечала. Вооружившись всем необходимым, она немедленно взялась за уборку. Не останавливаясь на отдых, Лилия за один день выбелила и перемыла всю трёхкомнатную квартиру той рукой, которой не могла раньше даже держать шариковую ручку. Мама дивилась и не понимала, откуда взялись у дочери силы, если совсем недавно, сделав два-три шага, она валилась с ног. Никогда в жизни у Лилии не было столько сил! </p> <p>Через десять, отпущенных на «отдых» школьной учительнице дней, Лилия Вениаминовна вернулась в школу совершенно другим человеком. Коллеги не узнали её, настолько оживились и заблестели её глаза, настолько она светилась здоровьем, молодостью и силой. Тело исцелилось, благодаря перевороту в душе. Вместе с телом и душой прояснилось и её сознание. Учебники, по которым Лилия Вениаминовна учила детей раньше, стали её угнетать бедным и поверхностным содержанием. Заново рождённая душой и телом, учительница не хотела больше учить детей по учебникам, лишённым главных истин жизни. У неё появилась острая потребность давать детям те знания, которые открылись ей за десять чудодейственных дней.</p> <p>Удивлению врачей не было предела. Не веря глазам, они настойчиво направляли чудо-пациентку на анализы, желая досконально всё перепроверить. Лилия обратилась к отцу Симеону за советом. « Забудь о врачах. Сомнений быть не должно. Тебя Господь исцелил раз и навсегда. По вере тебе будет и дано», - спокойно ответил священник. </p> <p>С тех пор Лилия Вениаминовна к врачам не ходит. Только один раз, в виде исключения, по благословлению отца Симеона, разрешила она взять кровь на анализ. </p> <p>В столице Казахстана Астане живёт знаменитый хирург. Он врач, как говорится, от Бога. И когда Лилия Вениаминовна поведала ему историю своего чудесного исцеления, он, ради любопытства, предложил ей проверить кровь, чтобы убедиться в отменном здоровье бывшей онкологической пациентки. Кровь, как и ожидалось, была чистой. </p> <p>В память о встрече Лилия Вениаминовна подарила хирургу Библию, подчеркнув тем самым, Кто, на самом деле, вершит судьбы людей. Бесценный подарок и поразительная история бывшей «неизлечимой» больной оставили глубокий след в сердце хирурга. С тех пор он не приступает к операции, пока не обратится к Божьему слову.</p> <h2>«Светоч» - спасения луч.</h2> <p>Дав завет Богу, вернувшаяся к жизни женщина, посвятила себя заботе о людях. В школе даже директор и учителя-коллеги прозвали её матерью-Терезой, настолько она стремилась помогать другим, получая от этого душевную радость. </p> <p>Поначалу Лилия Вениаминовна устраивала благотворительные обеды для беспризорных детей и стариков. Организовала общественный фонд развития семьи и семейных отношений. Вскоре поняла, что просто кормить детей – неэффективно. Утолив голод, подростки снова уходили в подвалы, продолжая попрошайничать и бродяжничать, жизнь их практически не менялась. </p> <p>Как поступить дальше, подсказал случай. Однажды Лилия Вениаминовна обнаружила у своего дома трёх грязных, испуганных и голодных подростков. Им некуда было идти. Не было у ребят ни дома, ни родителей. Преследуемые милицией, перебирались скитальцы из города в город, кое-как питаясь, ночуя в грязных подвалах. Лилия Вениаминовна детей накормила, уложила спать и оставила жить в своей квартире. После этого, как к магниту, к теплу её сердца потянулись обездоленные, лишённые родительского внимания, дети. Никого специально она не искала. Ребята сами приходили в её дом. За месяц в её квартире набралось18 беспризорных детей. Были среди них и сироты, и дети, брошенные родителями-наркоманами и алкоголиками. С благодарностью приняла ребят добрая женщина, понимая, что Божья воля привела к ней детей. </p> <p>Поначалу приходилось ютиться Лилии Вениаминовне с детьми и 76-летней мамой в трёхкомнатной квартире. Теснота и желание помочь ещё большему количеству детей, подвели Лилию Вениаминовну к мысли о необходимости создания Детского дома. Под богоугодное заведение не без трудностей и проблем власти города выделили земельный участок, на котором кроме интерната и школы разместилось приусадебное хозяйство с огородом в 4 гектара земли, ульями, коровами, свиньями, курами и утками. </p> <p>Руководство непростым хозяйством взяла Лилия Вениаминовна на себя, став директором в трёх лицах. Она – и директор детского дома, и директор школы, и завхоз. Всё легло на её женские плечи. Но для детей она была, в первую очередь, - мамой, и это звание для неё – самое главное!</p> <p>Воспитанников Детского дома набиралось у Лилии Вениаминовны до 50-ти человек. Дети - разные, но каждый - с непростым характером, и все - с одинаково глубокой травмой души. С пониманием, терпеливо, спокойно принималась духовная мама отогревать заледеневшие от обид и боли детские сердца. Любовью, трудом и молитвой прививала она детям желание с достоинством жить. </p> <p>С тех пор и по сей день в большой и дружной семье дети учатся уважать друг друга, отвечать за свои поступки, с ответственностью выполнять порученные дела. Сельхозпродуктами: овощами, мёдом, мясом, яйцами и молоком ребята обеспечивают себя сами, с удовольствием ухаживая за огородом, пчёлами и животными. Общеобразовательные и духовные знания ребята получают в православной школе, где учатся понимать логику Божественных истин. </p> <p> Дети приходят к Лилии Вениаминовне ослабленными физически и духовно. Взрослеют, крепнут духом, набираются мудрости и уходят во взрослую, самостоятельную жизнь. Одни поступают в ВУЗы, другие устраиваются на достойную работу. Есть и такие, кто по примеру духовной мамы посвящают себя служению Богу. </p> <p>Лилия Вениаминовна искренне радуется за успехи выпускников. Но более всего она желает, чтобы ребята не повторяли ошибок родителей, чтобы, создавая семью, помнили о главном предназначении человека. </p> <p> Пока ребята находятся рядом с наставницей, она их учит, какой должна быть семья. «Сила вашей семьи – в любви, в слове Божьем», - наставляет Лилия Вениаминовна своих учеников, объясняя, что семейное счастье без Бога скоротечно. Без веры в Бога супруги быстро теряют свою божественную ипостась, превращаясь в обыкновенных потребителей материальных благ и комфорта. Ни о каком развитии в такой семье не может быть и речи. Но, когда супруги создают семью, опираясь на Божьи заповеди, осознанно следуют им и благодарят Создателя за каждый прожитый день, тогда их супружеское счастье расцветает. Дети, находясь в оазисе мудрой родительской любви, напитываются Божественной благодатью, получая возможность развития способностей и талантов и совершенствования души.</p> <div class="smtak"><b>См. также:</b> <br /><br /> - <a href="http://www.zavet.ru/a/post_1306307553.html">Владимир Гурболиков о болезни и вере</a> </div> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://www.zavet.ru/a/comment_1318410076.html">Оставить комментарий</a></div> Wed, 12 Oct 2011 13:01:16 GMT http://www.zavet.ru/a/post_1306307553.html <p class="st-abz">Интервью первого заместителя главного редактора журнала «Фома» Владимира Гурболикова о тяжких и неизлечимых недугах в телепередаче «Фактор жизни» на ТК «ТВ Центр». </p> <div align="center"><object width="450" height="338"><param name="video" value="http://static.video.yandex.ru/lite/zavetru/mjmizy5vue.4205/"/><param name="allowFullScreen" value="true"/><param name="scale" value="noscale"/><embed src="http://static.video.yandex.ru/lite/zavetru/mjmizy5vue.4205/" type="application/x-shockwave-flash" width="450" height="338" allowFullScreen="true" scale="noscale"> </embed></object></div> <br><br> <div class="smtak"><b>См. также:</b> <br /><br /> - <a href="http://www.zavet.ru/a/post_1318410076.html">«Светоч» - не теряйте надежду</a> </div> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://www.zavet.ru/a/comment_1306307553.html">Оставить комментарий</a></div> Wed, 25 May 2011 11:12:33 GMT http://www.zavet.ru/a/post_1301416460.html <div class="st-avtor">Протоиерей Георгий Флоровский, из книги Византийские Отцы V-VIII веков</div> <div class="smtak">См. также: <a href="http://www.zavet.ru/k/vp/n04.htm">Неделя четвертая Великого поста, прп. Иоанна Лествичника</a></div> <p><img src="http://www.zavet.ru/a/i/p/1301459432.jpg" align="left" width="87" height="120" hspace="5" vspace="5" alt="Преподобный Иоанн Лествичник"> Житие преподобного Иоанна вернее назвать похвальным словом. Это характеристика его, как молитвенника и созерцателя. "Ибо Иоанн приблизился к таинственной горе, куда не входят непосвященные; и, возводимый по духовным степеням, принял богоначертанное законоположение и видение". Он был некий новоявленный Моисей... Фактов в житии сообщается мало. Остается неясным даже время, когда жил преподобный, и откуда был он родом. По косвенным данным можно догадываться, что умер он в середине VІІ-го века. В ранней молодости приходит он на Синай, и проводит здесь всю жизнь. Впрочем, кажется, он бывал в Египте, в Ските и в Тавенниси. Много лет он подвизается на послушании у некоего старца. После его смерти удаляется в затвор и живет отшельником в недалекой, но уединенной пещере. </p> <p> <b>1.</b> Преподобный Иоанн был уже глубоким старцем, когда его избрали игуменом Синайской горы. Пробыл игуменом он недолго, и снова ушел в затвор... Во время игуменства он и составил свою "Лествицу", — "книгу, именуемую Скрижали духовные", — "в назидание новых Израильтян, т.е. людей новоисшедших из мысленного Египта и из моря житейского". Это — систематическое описание нормального монашеского пути, по ступеням духовного совершенства. Основное здесь есть именно система, идея закономерной последовательности в подвиге, идея ступеней. "Лествица" написана простым, почти народным языком, — автор любит житейские сравнения, пословицы и оговорки. Писал он по личному опыту. Но вместе с тем всегда опирается на традицию, на учение "богодухновенных отцов". Прямо или глухо он ссылается на Каппадокийцев, на Нила и Евагрия, на Апофеегмы, из западных — на Кассиана и на Григория Великого. Заключается "Лествица" особым "словом к пастырю", где Иоанн говорит об обязанностях игумена... "Лествица" была любимой книгой для чтения не только в монастырях. Об этом свидетельствует прежде всего многочисленность списков (нередко с миниатюрами). О том же свидетельствуют схолии, — уже Иоанн Раифский, младший современник Лествичника, составлял схолии к этой книге, ему и посвященной; позже объяснял "Лествицу" известный Илия Критский, еще позже патр. Фотий. Большое влияние "Лествица" имела и на Западе, вплоть до самого конца Средних веков (срв. переводы А. Кларено и А. Траверзари, комментарий Дионисия Картузианского).</p> <p><b>2.</b> План "Лествицы" очень прост. Определяется он скорее логикой сердца, нежели логикой ума... Практические советы закрепляются психологическим анализом. Каждое требование должно быть объяснено; т.е. для подвизающегося должно быть ясно, почему предъявляется к нему то или иное требование, и почему развертываются они именно в таком порядке и последовательности... Нужно помнить, что пишет преподобный Иоанн только для монахов, имеет в виду всегда монастырские условия и обстановку жизни...</p> <p>Первое требование монашества есть отречение от всего мирского. Возможно отречение только через свободу, "самовластие", — это и есть основное достоинство человека. Грех есть свободное отпадение или отдаление от Бога, и отпадение от жизни, — вольная смерть, своего рода самоубийство по своеволию. Подвиг есть вольное и волевое обращение к Богу, проследование и подражание Христу. Иначе сказать, всегдашнее напряжение воли и обращенность к Богу. Вершина подвига в монашестве. "Монах есть всегдашнее понуждение естества и неослабное хранение чувств"... Отречение от миpа должно быть полным и решительным, — "<i>отвержение естества</i>, для получения тех благ, которые <i>выше естества</i>". Это очень важное противопоставление: "естественное" расторгается ради <i>сверх</i>-естественного, а не заменяется <i>противо</i>-естественным. Задача подвига в <i>сублимации</i> естественной свободы, не в противо-борстве ее подлинным законам. Поэтому только верные мотивы и истинная цель оправдывают и отречение, и подвиг... Подвиг есть средство, а не цель. И завершается подвиг только тогда, когда приходит сам Иисус и отваливает от двери сердца камень ожесточения. Иначе подвиг бесплоден и бесполезен... Задача не в самом отречении, но в том <i>соединении</i> с Богом, которое осуществимо чрез подлинное отречение, т.е. освобождение от мира, — освобождение от страстей и пристрастий, от привязанностей и мирского тяготения, ради стяжания и обретения <i>бесстрастия</i>... В самом подвиге всего важнее его движущий мотив, любовь к Богу, сознательное избрание. Впрочем, может оказаться благотворным и невольный подвиг, отречение по обстоятельствам и даже по нужде; ибо душа, может и вдруг проснуться... "И кто есть инок верный и мудрый? Кто сохранил свою горячность неугасимой, и даже до конца жизни своей не перестает всякий день прилагать огнь к огню, горячность к горячности, усердие к усердию, желание к желанию"... Иначе сказать, не столько важно <i>равнодушие</i> к миру, сколько пламенное <i>устремление</i> к Богу... Отречение завершается духовным странничеством. Мир должен стать и казаться чужим. </p> <p> "Странничество есть невозвратное оставление всего, что в отечестве сопротивляется нам в стремлении к благочестию". Это есть путь к божественному вожделению... И оправдание этого отчуждения только в том, "чтобы сделать свою мысль неразлучной с Богом"... Иначе странничество окажется праздным скитальчеством... Не должно странничество питаться и ненавистью к миру и остающимся в миру, но только прямой любовью к Богу. Правда, эта любовь исключительна, и погашает даже любовь к родителям. И отречение должно быть безусловным: "<i>пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего</i>" (Быт. 12:1). Однако, эта "ненависть" к оставляемому в миру есть "ненависть бесстрастная"... Монашество есть выход из "отечества", т.е. из тех социальных условий и строя, в которых каждый находит себя по необходимости рождения. И это есть уход от соблазнов и рассеянности. Нужно создавать новую среду и обстановку для подвига: "да будет отцом твоим тот, кто может и хочет потрудиться с тобою для свержения бремени грехов твоих"... Этот новый порядок жизни создается свободно. Однако, еще раз надлежит отречься. И на этот раз от самой воли своей (<i>не</i> от свободы). Это — ступень послушания... Послушание не есть погашение свободы, но преображение воли, — преодоление страстности в самой воле. "Послушание есть гроб собственной воли и воскресение смирения". Это есть "жизнь, чуждая любопытства", — или: "действие без испытания"... Монашеский подвиг начинается через избрание наставника или отца духовного, — и нужно вверить свое спасение иному. Однако, выбирать наставника нужно с рассуждением и осмотрительностью, — "чтобы не попасть нам вместо кормчего на простого гребца, вместо врача на больного, вместо бесстрастного на одержимого страстями, вместо пристани в пучину, и таким образом найти себе готовую погибель". Но раз сделанный выбор связывает. И нельзя вообще обсуждать или испытывать слова и действия избранного наставника... Советы наставника нужно выслушивать со смирением и без всякого сомнения ("как из уст Божиих"), — "хотя бы оные и были противны собственному разумению, и вопрошаемые были не очень духовны"... "Ибо не неправеден Бог, и не попустит, чтобы прельстились те души, которые покорили себя суду и совету ближнего своего с верой и незлобием. И если вопрошаемые и не имеют в себе духовного разума, но есть глаголющий чрез них Невещественный и Незримый". Иначе сказать, послушание оправдывается верой и надеждой на Божию помощь. "Непоколебимая надежда есть дверь беспристрастия" (или даже "беззаботности")... Очень важно, что самое подчинение есть акт свободы, свободного рассуждения и выбора. И далее, отречение от собственной воли совершается для освобождения. Чрез послушание воля освобождается от случайностей личного мнения, высвобождается из под власти страстей. В этом смысле послушание есть предвосхищение подлинного бесстрастия. "Послушный, как мертвый, не противоречит и не рассуждает, ни в добром, ни в мнимо-худом"... И это есть путь к истинной свободе, через добровольное рабство (как всегда: воскресение через смерть, возрождение чрез умирание)...</p> <p>Внутренний подвиг начинается покаянием. Вернее сказать, покаяние или сокрушение о грехах своих есть самая стихия подвига. И с покаянием связана <i>память смертная</i>. Это есть духовное предвосхищение смерти и уже некая "повседневная смерть". Подлинная "память смертная" возможна только чрез полное беспристрастие и совершенное отсечение воли. В ней нет страха. И это дар Божий. Следующая ступень есть плач, и плач радостотворный. "Покаяние есть возобновление крещения", а плач больше крещения. "Источник слез после крещения больше крещения", как бы то ни казалось парадоксально. Ибо плач есть непрестанное очищение от совершаемых грехов. Есть плач от страха, плач о милосердии; и есть плач от любви, он удостоверяет в том, что моление принято. "Мы не будем обвинены, братия, за то, что не творили чудес, что не богословствовали, что не достигли видения; но без сомнения должны будем дать Богу ответ за то, что не плакали непрестанно о грехах своих"...</p> <p><b>3.</b> Цель внутреннего подвига есть стяжание бесстрастия. И задача внутреннего устроения сводится к постоянному угашению страстей. Нужно останавливать и вовсе остановить в себе движение и возбуждение страстей. И прежде всего должна быть преодолена гневливость, "возмущение сердца", — нужно стяжать безгневие и кротость, мир и тишину. В понимании Лествичника гнев связан с самолюбием. Поэтому он и определяет безгневие, как "ненасытимое желание бесчестий", и кротость, как "недвижимое устроение души, пребывающей одинаково и в чести, и в бесчестии". Еще выше совершенное непамятозлобие, в подражание незлобию Иисусову. И нужно воздерживаться от всякого осуждения. О согрешающих молись втайне, — "сей образ любви угоден Богу". Судить и осуждать не подобает кающимся. "Судить значит дерзостно присваивать себе сан Божий". Ведь человеку недоступно всезнание, без которого суждение всегда окажется поспешным. "Если даже собственными глазами увидишь, что кто согрешает, не осуждай. Ибо часто и глаза обманываются"... Много говорит Лествичник о преодолении плотских соблазнов и о стяжании чистоты. Источник чистоты в сердце, и она выше сил человека, но есть дар Божий, хотя и чрез подвиг... Сребролюбие погашается в нестяжании, в совершенном "отложении попечений о земном", — это есть некая беззаботность в жизни, беспечальность, по вере и упованию... Еще опаснее соблазн гордости, — гордящийся соблазняется уже и без бесовского искушения, он сам для себя стал бесом и супостатом... Преодолевается гордость в смирении... Смирение не поддается словесному определению, это есть некая "неименуемая благодать души", постижимая только в собственном опыте. И научиться смирению можно только у самого Христа: "<i>научитеся</i> не от Ангела, не от человека, не от книги, но от Меня, т.е. от Моего в вас вселения, и осияния, и действия, — <i>ибо Я кроток и смирен сердцем</i>" (срв. Мф. 11:29)... В известном смысле смирение в подвизающихся есть некая слепота к собственным добродетелям, — "Божественный покров, который не дает нам видеть наши исправления"...</p> <p>В развитии страсти Лествичник различает следующие моменты. Прежде всего, прилог или "приражение", <b>&#960;&#961;о&#963;&#946;о&#955;&#942;</b>, — некий образ или мысль, "набег мыслей". В этом нет еще греха, ибо здесь еще не участвует воля. Воля сказывается уже в <i>сочетании</i>, (<b>&#963;&#965;&#957;&#948;&#965;&#945;&#963;&#956;&#972;&#962;</b>), — это есть некое "собеседование с явившимся образом". И в этой заинтересованности или внимании начало греха ("не совсем без греха"). Однако, важнее увлечение воли, <i>"сосложение"</i> (<b>&#963;&#965;&#947;&#954;&#945;&#964;&#940;&#952;&#949;&#963;&#953;&#962;</b>), "<i>согласие</i> души с представившимся помыслом, соединенное с <i>услаждением</i>". И далее — помысл (соблазнительная мысль или образ) укореняется в душе, — это ступень пленения (<b>&#945;&#943;&#967;&#956;&#945;&#955;&#969;&#963;&#943;&#945;</b>), своего рода одержимость сердца. Наконец, создается порочный навык, — это и есть <i>страсть</i> в собственном смысле слова (<b>&#964;&#972; &#960;&#940;&#952;о&#962;</b>). Из этого видно, что корень страстей в попустительстве воли, во-первых; и во-вторых, соблазн приражается чрез мысль, под образом мысли или <i>помысла</i> (<b>&#955;о&#947;&#953;&#963;&#956;&#972;&#962;</b>). Аскетическая задача поэтому раздваивается. С одной стороны, требуется укрепление воли (через отсечение произвола и послушание). С другой — очищение мысли. Соблазн приходит извне. "Зла и страстей <i>по естеству</i> (<b>&#954;&#945;&#964;&#940; &#966;&#973;&#963;&#953;&#957;</b>) нет в человеке. Ибо Бог не создал страстей". Это не значит, что человек и сейчас чист. Но он чисть по силе крещения, падает вновь волею, и очищается покаянием и подвигом. В самом естестве есть известная сила (возможность) добродетели, и грех <i>противен</i> естеству, есть извращение природных свойств. Однако, при этом, задача человека не только в исполнении естественной меры, но и в ее превышении, в том, чтобы стать выше естества. Таковы чистота, смирение, бдение, всегдашнее умиление сердца. Потому и требуется синергизм свободного подвига и Божественных дарований, приподымающих человека над ограниченностью естества... Борьба со злом и соблазном должна начинаться возможно рано, пока соблазн еще не утвердился в страсть. Но редко кто не опаздывает. И потому подвиг так труден и долог, и нет в нем кратких путей... К тому же и путь бесконечен. Предела любви к Богу нет, или предел этот сам бесконечен, — "любовь не престает". "И мы никогда не перестанем преуспевать в ней, ни в настоящем веке, ни в будущем, в свете всегда принимая новый свет разумений... Скажу, что и Ангелы, сии бестелесные существа, не пребывают без преуспеяния, но всегда приемлют славу к славе, и разум к разуму"...</p> <p><b>4.</b> Предел подвига <i>в священном безмолвии</i> (<b>&#942;&#963;&#965;&#967;&#943;&#945;</b>), в безмолвии тела и души. "Безмолвие тела есть благочиние и благоустройство нравов и чувств телесных. Безмолвие души есть благочиние помыслов и неокрадываемая мысль". Иначе сказать, — <i>лад и мир</i>, со-строенность и стройность жизни, внутренней, а потому и внешней... Безмолвие есть бдение души: "<i>я сплю, а сердце мое бодрствует</i>" (П. Песней. 5:2). И это внутреннее безмолвие важнее одного только внешнего. Важна эта строгая бдительность сердца. Истинное безмолвие есть "ум неволнующийся"... Иначе — "хранение сердца" и хранение ума" (<b>&#966;&#965;&#955;&#945;&#954;&#942; &#954;&#945;&#961;&#948;&#943;&#945;&#962; и &#957;о&#972;&#962; &#964;&#942;&#961;&#951;&#963;&#953;&#962;</b>)... И сила безмолвия в непрестанной молитве (неразвлекаемой): "безмолвие есть непрерывная служба Богу и предстояние перед Ним". Иначе и непосильно безмолвие... Ибо и молитва есть предстояние пред Богом, а затем и соединение с Ним; или, обратно, подлинное предстояние пред Богом и есть молитва... В многообразии молитвы первым должно быть благодарение, затем исповедание (покаяние), наконец прошения... И молитва должна быть всегда проста и немногословна. Выше всего "односложное" призывание Иисуса. Скорее молитва должна походить на безыскусный лепет ребенка, чем на мудрую и хитросплетенную речь. Многословие в молитве развлекает, вводит в ум мечтательность и всего опаснее в молитве "чувственное мечтание". Мысль нужно всегда удерживать и заключать в словах молитвы. Всякие "помыслы" и "образы" ("фантазии") нужно бдительно отсекать. Нужно собирать ум. "Если же он невозбранно всюду скитается, то никогда не будет пребывать с тобою"... Молитва есть прямое устремление к Богу, — "отчуждение от мира видимого и невидимого"... И в совершенстве своем молитва становится духовным даром, неким наитием Духа, действующего в сердце, — тогда уже Дух молится в стяжавшем молитву... В известном смысле безмолвие и молитва совпадают. И то же духовное состояние можно определить и как бесстрастие. Ибо и бесстрастие есть именно ,устремление и самоотдание Богу. "Некоторые говорят еще, что бесстрастие есть воскресение души прежде воскресения тела". </p> <p> Впрочем, и самое тело чрез стяжание бесстрастия уже становится нетленным (точнее: нерастлеваемым)... Это есть стяжание ума Господня (срв. 1 Кор. 2:16)... В душе звучит неизреченный голос самого Бога, возвещающего волю свою, — и это уже "выше всякого человеческого учения". И потому разгорается жажда бессмертной красоты. "Кто постиг безмолвие, тот узнал глубину таинств"... Лествичник созерцает и чувствует напряженный динамизм духовного мира. И в Ангельском мире есть устремление к Серафимской высоте. И в человеческом подвиге есть тяготение к высотам Ангельским, к "образу жизни умных сил"... Бесстрастие есть предел и задача. Не все достигают этого предела, но и недостигающие могут спастись... Ибо всего важнее устремление... Движущая сила подвига есть любовь. Но и полнота подвига есть стяжание любви. В любви есть ступени. И любовь недоведома. Ведь это имя самого Бога. Потому в полноте своей она неизрекаема... "Слово о любви известно ангелам; но и тем — по мере их просвещения"... Бесстрастие и любовь, это разные имена единого совершенства... Любовь есть и путь, и предел... "Ты уязвила душу мою, и не стерпит сердце мое пламени Твоего. Иду, воспевая Тебя"... В отрывочных и сдержанных афоризмах Лествичника о любви чувствуется близость к мистике Ареопагитик (срв. и смыкание Ангельского и человеческого планов)... Характерно, что о высших ступенях или степенях преподобный Иоанн говорит меньше и становится здесь скуп на слова. Он пишет для начинающих и для средних. Преуспевающие уже не нуждаются в человеческом назидании и руководстве. Они имеют уже внутреннее удостоверение и очевидность. И кроме того на высших ступенях становится бессильным и недостаточным самое слово. Она едва описуемы... Это уже земное небо, разверзающееся в душе. Это есть обитание в ней самого Бога. "Молитва истинно молящегося есть суд, судилище и престол Судии прежде страшного суда". Иначе сказать, предварение будущего... "И вся блаженная душа в самой себе носит Присносущее Слово, которое есть ее тайноводец, наставник и просвещение"... Здесь вершина лествицы, которая скрывается в небесных высотах...</p> <div class="smtak"><b>См. также:</b><br /> - <a href="http://www.zavet.ru/k/vp/n04.htm">Неделя четвертая Великого поста, прп. Иоанна Лествичника</a><br /> </div> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://www.zavet.ru/a/comment_1301416460.html">Оставить комментарий</a></div> Tue, 29 Mar 2011 20:34:20 GMT http://www.zavet.ru/a/post_1298969290.html <div class="st-avtor">Автор: <b>А.А. Новикова-Строганова</b>, доктор филологических наук, профессор, г. Орёл </div> <div class="st-qu"> Памяти Н.С. Лескова </div> <p class="st-abz"><img src="http://www.zavet.ru/a/i/p/1298969290.jpg" align="left" width="114" height="110" hspace="5" vspace="5" alt="Лесков Н С художник русского слова"> Знаменательные и памятные даты – хороший повод, чтобы всерьёз приобщаться к нашему духовному и творческому наследию, которое с годами не только не устаревает, но во многом опережает нынешнее время. 5 марта исполняется 116 лет со дня смерти Николая Семёновича Лескова (1831 - 1895) – одного из крупнейших русских писателей-классиков. Совсем недавно – 9 февраля – в день 130-летия кончины Ф.М. Достоевского образованный мир чтил его память. Писатель-пророк был высоко признан при жизни, и в последний путь его провожала многотысячная толпа почитателей. </p> <p>Но небывалый талант Лескова, созданный им самобытный художественный мир ни при жизни писателя, ни долгое время после его смерти не был оценен по достоинству. Стихотворная строчка Игоря Северянина о Лескове: «Достоевскому равный, он – прозёванный гений», – до недавнего времени звучала горькой истиной. Тот же поэт приблизился к постижению сущности творчества Лескова, когда образно сравнил писателя со священнослужителем:</p> <blockquote> <p><b> Придёт весна, светла как Божья Матерь,<br /> И повелит держать пасхальный звон, <br /> И выйдет, как священник на амвон, <br /> Писатель...</b></p> </blockquote> <p>Пожалуй, наиболее точную характеристику дал литературный критик М.О. Меньшиков, назвавший лесковское творчество «художественной проповедью»<a href="#_edn1" name="_ednref1" title="" >[1]</a>.</p> <p>Лесков был убеждён в том, что книги должны «не только занять внимание читателя, но дать какое-нибудь доброе направление его мыслям». Это «доброе направление» писатель связывал прежде всего с верой в Бога, отмечая, что «цели христиан­ства <i>вечны</i>» <a href="#_edn2" name="_ednref2" title="" >[2]</a>. Лесков говорил, что всегда имел в виду «важность Евангелия», в котором, по его убеждению, «сокрыт глубочай­ший <i>смысл жизни</i>» (XI, 233). «Истина, добро и красота» – в этой триединой формуле он выразил идеал, к которому необходимо стремиться. </p> <p> «Литература – тяжёлое, требующее великого духа поприще», – говорил Лесков и самоотверженно шёл этим путём, который можно расценить как настоящий писательский подвиг. На склоне лет художник «непостыдной совести» мог по праву заявить: «Я отдал литературе всю жизнь и передал ей всё, что мог получить приятного в этой жизни, а потому я не в силах трактовать о ней с точки зрения поставщичьей. <…> я верую так, как говорю, и этой верою жив я и крепок во всех утеснениях. Из этого я не уступлю никому и ничего, – и лгать не стану, и дурное назову дурным кому угодно» <a href="#_edn3" name="_ednref3" title="" >[3]</a>. </p> <p>В своём творчестве Лесков изобразил многокрасочную полноту мира, мозаично пёстрые картины жизни России. Как былинного богатыря, писателя, по его словам, «“тяготила тяга” знания родной земли». Лесковское творчество проникнуто подлинным, некнижным знанием народной жизни. В цикле статей<b> </b>«Русское общество в Париже» (1863) автор заявлял: «Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я <i>вырос</i> <i>в народе </i>на гостомельском выгоне <…>, так мне непристойно ни поднимать народ на ходули, ни класть его себе под ноги. Я с народом был свой человек». Будучи «насквозь русским», зная русского человека «в самую его глубь», писатель воплотил в своих героях – с их речью, мироощущением, душевными порывами – все существенные особенности национального характера. Томас Манн справедливо отмечал, что Лесков писал «чудеснейшим русским языком и провозвестил душу своего народа так, как это, кроме него, сделал только один – Достоевский». </p> <p><a class="tlink" href="http://www.zavet.ru" target="_top">Лесков</a> вступил на писательскую стезю в 1860-е годы, будучи уже зрелым, сформировавшимся человеком с большим жизненным опытом и огромным запасом житейских наблюдений. Не завершив образования в орловской гимназии, «свои университеты» будущий писатель постигал «самоучкой». В литературе он выступил прежде всего как публицист. Он со­трудничал в разных периодических изданиях Москвы и Петербурга, и уже первые публикации «новейшего орловца» привлекли внимание читателей актуальной проблематикой, живой достоверностью и объёмностью знаний, честной авторской позицией, искренней интонацией. Стремясь, по его словам, «пролить в массы свет разумения», Лесков – публицист-просветитель поднимал множество тем: «Торговая кабала», «Вопрос об искоренении пьянства в рабочем классе», «Русские женщины и эмансипация», «Как относятся взгляды некоторых просветителей к народному просвещению», «Русские люди, состоящие “не у дел”» и др. В своих заметках, статьях, очерках, многие из которых и сегодня воспринимаются как остроактуальные, автор не просто высказывал собственное мнение по животрепещущим социально-экономическим, политическим, культурным вопросам, но и обращался к самой сути жизни России, ни на минуту не забывая об ответственной позиции «глашатая истины», призванного к активной борьбе со злом, произво­лом, деспотизмом, невежеством, косностью, коррупцией и другими пороками.</p> <p>После статьи о петербургских пожарах, в которой автор призывал бездействующую власть либо опровергнуть слухи о поджигателях, либо – если толки небеспочвенны – найти и наказать злодеев, Лесков оказался в положении «между двух огней». В раскалённой политической атмосфере тех лет «пожарная статья» вызвала суровые нападки «справа» и «слева»: со стороны правящего лагеря своё неодобрение выразил Александр II, а радикальная литературная критика фактически объявила Лескову бойкот. Писатель, по его словам, был «распят заживо». </p> <p>С тех пор он прокладывал себе «третий» путь – «против течений», искал «противоположную всем дорогу». «Не подчиняясь ни партийным, ни каким другим давлениям» (XI, 222), Лесков отказывался «с притвор­ным благоговением нести мишурные шнуры чьего бы то ни было направленского штандарта» (XI, 234). «<i>Своё уединённое положение»</i> (XI, 425) писатель подчёркивал<i> </i>в показательной самохарактери­стике: «Дело просто: я не нигилист и не аутократ, не абсолютист и не ищу славы моея, но славы пославшего мя Отца» (XI, 425).</p> <p>О пастырском служении – «учить, вразумлять, отклонять от всякого <…> вздора и суеверий» – размышлял Лесков уже в своём дебютном художественном произведении «Погасшее дело («Засуха»)» (1862). Знаменательно, что первым героем лесковской беллетристики стал сельский священник – отец Илиодор. В подзаголовке помечено: <i>«Из записок моего деда».</i> Дед Лескова умер ещё до рождения внука, но будущий писатель знал о нём от родных: «всегда упоминалось о бедности и честности деда моего, священника Димитрия Лескова». В характере героя «Засухи» многое предвещает центральную фигуру романа-хроники «Соборяне» (1872) – Савелия Туберозова. Болея душой за судьбу Родины, этот «мятежный протопоп» и бесстрашный проповедник убеждён, что нельзя жить «без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих… это сгубит Россию» (IV, 183).</p> <p>С целью опровержения крайне пессимистического заявления А.Ф. Писемского, объявившего, что он видит во всех своих соотечественниках одни только «мерзости», Лесков в предисловии к рассказу «Однодум» (1879) возвестил: «Мне это было и ужасно и несносно, и пошёл я искать праведных, пошёл с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то небольшое число трёх праведных, без которых “несть граду стояния”» (VI, 642). Эти поиски стали магистральными в творчестве писателя. «У нас не переводились, да и не переведутся праведные, – утверждал он в рассказе «Кадетский монастырь» (1880). – Их только не замечают, а если стать присматри­ваться – они есть». «Это своего рода маяки», – писал Лесков в очерке «Вычегодская Диана (Попадья-охотница)» (1883). Почти в каждом его произведении, начиная с ранних, оживают типы людей «высокой пробы» всех сословий и званий. В этом отношении Лесков – уникальная фигура в истории литературы. </p> <p>В противовес сегодняшней всеобщей жажде наживы и продажности, «замечаемому ныне чрезмерному усилению в нашем обществе холодного и бесстрастного эгоизма и безучастия», – как говорил писатель, – в его цикле о праведниках изображены «отрадные явления русской жизни», «сердца», что «были немножко потеплее и души поучастливее». По словам Бориса Константиновича Зайцева, жизнь лесковских героев-праведников – это «рука, протянутая человеком к человеку во имя Бога». </p> <p>«Живой дух веры», самоотверженная любовь к Богу и ближнему в соединении с практическим деланием показаны Лесковым в разнообразных проявлениях. Таковы, например, неподкупность «неберущего квартального»<i> </i>Рыжова («Однодум»); бессребреничество Николая Фермора, стремление к святости Брянчанинова и Чихачёва («Инженеры-бессребреники»); совестливость, благородство, участливость воспитателей-наставников («Кадетский мона­стырь»); духовный свет «русских богонос­цев» - священнослужителей («Некрещёный поп», «Владычный суд», «На краю света»); патриотизм и талантливость левши («Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе»). Готовы на подвиг самоотвержения во имя высокого человеколюбия герои рассказов «Павлин», «Пигмей», «Русский демократ в Польше», «Несмертельный Голован», «Тупейный художник», «Человек на часах», «Пугало», «Дурачок», «Томление духа», «Фигура» и многих других. </p> <p>Праведники, которых Лесков разыскивал на протяжении всего творческого пути и среди священников, и среди мирян - среди всех сословий и социальных групп российского общества, - давали повод для оптимизма, для <i>оправдания </i>Руси. Однако в “банковый период” ситуация обострялась тем, что христианские порывы лесковских героев не могли кардинально изменить “безбожную” действительность, приблизить обетование пророчества Исаии о том времени, когда “земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море” (Ис. 11: 9). Вот почему в последние годы писатель обращается к обличительному, остро сатирическому изображению жизни.</p> <p>Россия – страна, где человека постоянно подстерегают «метаморфозы», «сюрпризы» и «внезапности»: «что ни шаг, то сюрприз, и притом самый скверный» (III, 383). Лесков остро ощущал хрупкость и алогичность человеческого существования в условиях «гнусной рассейской действительности»: «смех и горе», любовь и ненависть, надежда и отчаяние - эти силь­нейшие колебания “эмоционального маятника”<i> </i>создавали ощущение разбалансированности, крайней неустойчивости бытия, которое могло бы быть цементировано христианской верой, следованием заповедям Нового Завета. Усиление критического пафоса в лесковских произведе­ниях<i> </i>последнего периода творчества связано прежде всего с созидательной задачей “стремления к высшему идеалу” (Х, 440).</p> <p>Именно “вера в прекрасное”, несмотря на “полное вырождение общества”, питала проповеднический энтузиазм Лескова. Задачу писателя составляло не только стремление затормозить процесс нравственного оскудения, но и восстановить утраченный тип “высокого вдохновения”, духовный потенциал человека<i>. </i>При перечитывании Нового За­вета Лесков обра­щает внимание на “прямое указание, что Христа озабочивает, чтобы упразднить всякое начальство и всякую власть и силу, и что без этого дело Его здесь не кончится” <a href="#_edn4" name="_ednref4" title="" >[4]</a>. В Евангелии читаем: “А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство, и всякую власть, и силу” (1 Коринф. 15: 24).</p> <p>Писатель решает воочию показать, насколько общество отклонилось от идеала христианства. “Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки, - таково авторское самоопределение. - <…> Эти вещи не нравятся публике за цинизм и простоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. <…> Я хочу бичевать ее и мучить” <a href="#_edn5" name="_ednref5" title="" >[5]</a>. Это целительное бичевание в атмосфере полнейшего цинизма и нравственной индифферентности сродни тому бичеванию, которым Христос изгонял торгующих из храма. </p> <p>Писатель чаще всего использовал излюбленную им форму “рассказа кстати” - точнее это можно назвать<i> </i>лесковской литературной тактикой. Все его произведения (не только собранные в цикл “Рассказы кстати”) - так или иначе “по поводу” и “кстати”. Верный своей “журналистской жилке”, отталкиваясь от конкретного животрепещущего, актуального события, Лесков постепенно поднимается до больших художественных обобщений. Многие из “рассказов кстати”, в том числе малоизвестные, не вошедшие в одноименный цикл, - “Два свинопаса”, “Новозаветные евреи”, “Уха без рыбы” и др., - показательная иллюстрация религиозных размышлений и философских идей Лескова. </p> <p>В рассказе “Старинные психопаты” (1885) писатель показывает религиозные воззрения “легендарного оригинала” “самодумного” пана Вишневского: “В вопросах веры он был невежда круглый и ни в критику, ни в философию религиозных вопросов не пускался, находя, что “се дiло поповское”, а как “лыцарь” он только ограждал и отстаивал “свою веру” от всех “иноверных”, и в этом пункте смотрел на дело взглядом народным, почитая “христианами” одних православных, а всех прочих, так называемых “инославных” христиан - считал “недоверками”, а евреев и “всю остальную сволочь” - <i>поганцами</i>” (7, 296). </p> <p>Рисуя теплоту искренней веры в рассказе “Интересные мужчины” (1885), писатель указал и на иную - настораживающую<i> - </i>фигуру. “Колдун”, “мистик” Август Матвеич, в облике которого рассказчику чудится что-то холодное и безучастно-механистическое: “похож на никогда не изменяющие себе английские часы в длинном футляре <…> указать они могут всё, отметят всё - и останутся сами собой (7, 329 - 330). В то же время этот “человек-часовой механизм” имеет своём облике нечто инфернальное: “красная шелковая фуфайка, как кровь, сверкает из-под белых манжет. Точно он снял с себя живую кожу да чем-то только обернулся” (7, 330). “Живой часовой механизм” Август Матвеич бормочет себе под нос польские стихи, от которых рассказчику делается жутко, “не по себе”: Я Бога не хочу, я не чую неба,</p> <p> Я на небо не пойду… (7, 332).</p> <p>Именно “не хотят Бога, не чуют неба” многие персонажи последних остро критических произведений Лескова. “Чиновники с виду”, администраторы, власть предержащие, “чёртовы куклы” (так называется последний роман Лескова) объективно избирают сторону зла, занимают позицию доброненавистников.</p> <p>Праведник Рыжов (“Однодум”) заявляет губернатору, что власти “ленивы, алчны и пред престолом криводушны”. Таковы, к примеру, герои “Совместителей” (1884), “совмещающие” служебный долг с альковными обязанностями в постели одной и той же дамы. Таково “Умершее сословие” (1888) губернаторов типа “невразумительного” Трубецкого, “охотника пошуметь”, который “знал и понимал в делах очень мало, но безмерно любил власть и страдал охотою вмешиваться во всё” (7, 421). </p> <p>Таково привычное для чиновной России явление, названное Лесковым “Административная грация” с подзаголовком “Zahme dressur… < ручная дрессировка (нем.).> в жандармской аранжировке” (по мнению сына писателя, рассказ был создан в 1893 г. При жизни Лескова не публиковался). “Цирковой” трюк состоит в том, что “умелому администратору грация помогает самое неприятное дело развязать так, чтобы на его ведомстве не оказалось ни пятнышка, а вся грязь осталась на тарелке, то есть на самом обществе”. </p> <p>Понятен и органичен устрашающий библейский эпиграф к рассказу “Административная грация”: <i>“Оскверни беззакония всю землю и наполнена суть дела их вредная. Ездры. </i><i>III</i><i> кн. гл. </i><i>XV</i><i>, 6”. </i>Нравственно разлагающуюся, смердящую современность Лесков уже именует не просто временем “разгильдяйства и шатаний” (XI, 300) , “всяческих уродств и кривляний”, но прямо называет<i> “смрадными днями”</i>.</p> <p>В развёрнутой метафоре рассказа “Загон” (1893) автор констатирует: “это был уже не город, а какое-то разбойное становище”. И далее естественны библейские аллюзии: “И увидел Бог, что злы здесь дела всех <…> не обретя ни одного праведного” (12, 105 - 106). </p> <p>Отсюда уже совсем недалеко до “Содома и Гоморры” <a href="#_edn6" name="_ednref6" title="" >[6]</a><i> </i>рассказа<i> </i>“Зимний день” (1894). Налицо эмоционально-семантическая общность библейских эпиграфов, которые под пером Лескова становятся универсальными нравственно-философскими метафорами. К “пейзажу и жанру” “Зимнего дня” подобран эпиграф не менее жуткий: <i>“Днем они сретают тьму и в полдень ходят ощупью, как ночью” Иова, </i><i>V</i><i>, 14”</i> (12, 4).</p> <p>Лесков показал картину всеобщего разложения, продажности, подкупа, шпионства, доносов, предательства, разврата и разгула чувственной похоти – «<i>свинопасения»</i> (если использовать образ его рассказа “Два свинопаса”). Как известно из Евангелия, бесы, вселившись в свиней, побудили их броситься в бездну. Писатель видит глубину этой гибельной бездны и не может не ужасаться ей: «“Содом”, - говорят <…> Правильно. Каково общество, таков и “Зимний день”» <a href="#_edn7" name="_ednref7" title="" >[7]</a>. </p> <p>“Содом”<i> </i>неминуемо был бы испепелён гневом Божиим, если бы не те немногие праведники, ради которых Господь изрек: <i>“Пощажу” </i>(Быт. 18: 26). В центре “Зимнего дня” - образ Лидии - идеальной героини, “женщины будущего”, согласно характеристике Лескова. Она следует Новому Завету; в споре с тёткой, считающей, что “общество не так устроено, чтобы всё по Евангелию, и нельзя от нас разом всего этого требовать” (12, 19), - именно евангельское слово помогает Лидии одержать духовно-нравственную победу. Было отмечено, что героиня целиком выражает лесковскую позицию. Это, по выражению сына писателя, как бы “фонограф автора”. </p> <p>Рассказ очень идеологичен: герои много говорят и спорят о Л.Н. Толстом и “толстовцах”: “не так страшен чёрт, как его малютки”. Разжалованные Лесковым “малютки”, “лепетуны”, “ковырялки”, “непротивленыши” были страшно обижены, сам же “яснополянский учитель” хранил молчание <a href="#_edn8" name="_ednref8" title="" >[8]</a>.</p> <p>В отношении к Л. Толстому Лесков сохранял независимость суждений и право на “разномыслие” с “яснополянским наставником”. Не случайно Толстой проницательно определил<i> </i>Лескова с их первой встречи: “Какой умный и оригинальный человек!” <a href="#_edn9" name="_ednref9" title="" >[9]</a> В плане “ума и оригинальности” показательна следующая “нотатка” в одной из лесковских записных книжек: «В разъяснениях и толкованиях Л.Н.Т. есть “нечто неудобовразумительное” (как выражался Апостол Пётр об Апостоле Павле), но он поднял современных ему людей на высоту, не достижимую для пошлости, не восходящей выше соображения “выгодности и невыгодности”, но во всех людях, тронутых им, наверное, уцелеет если не убеждение, то сознание или понятие, что “мы живём не так, как следует жить”» <a href="#_edn10" name="_ednref10" title="" >[10]</a>.</p> <p>Народная жизнь - это “юдоль плача”. Лесков видит затравленного, полусумасшедшего, до крайности нищего - <i>“лишённого” -</i> <i>“порционного мужика”</i> (“Импровизаторы” - 1892): “амкнул - и нет его” (11, 223). Это такой же <i>“продукт природы”</i>, как и мужики-переселенцы в рас­сказе с одноименным названием (1893). Они делаются “продуктом” и для съедающих их вшей, и для социальных паразитов всех мастей. Длящаяся агония невыносима. “Столько уже этого во­шеводства, что зуд делается от воспоминаний” (XI, 556), - вос­клицает в одном из писем Лесков. </p> <p>И все же его последние произведения, полные ужаса, горечи и сарказма, освещаются изнутри светом Христовой истины. Так, в эпическом полотне <i>“рапсодии”</i> “Юдоль”, когда “голод тела” и “голод души” доводит народ до тягчайших преступлений: воровства, разбоя, проституции, убийств, каннибализма, - когда кажется, что ниже упасть духовно и нравственно уже <i>некуда</i>, - основной тональностью, лейтмотивом звучат<i> </i>знаме­нательные слова: <i>“Надо подни­маться!”</i> (XI, 298). </p> <p>Лесков в своей “художественной проповеди”<i> </i>выступает не только как писатель, но и как духовный наставник своих читателей. В рассказе<i> “из отроческих воспоминаний”</i> “Томленье духа” (1890) герой открыто говорит сильным мира сего неудобоваримые для них истины, за что лишается хозяевами места детского наставника. Рассказ завершается длинной прощальной проповедью на дороге. Пострадавший за правду, изгнанный учитель внушает провожающим его детям истины Евангелия, совершающие “поворот вовнутрь себя” (XI, 525); намечает духовно-нравственные ориентиры на всю дальнейшую жизнь: “Без клятвы будь правдив <…> не лги ни словом, ни лицом… Не бойся никого” (12, 395). </p> <p>Как и во многих прежних произведениях («Пугало», «Зверь», «Привидение в Инженерном замке», «Несмертельный Голован» и др.), Лесков поднимает проблему<i> любви и страха</i> и устами героя доказывает, что с явлением Христа страх был побеждён совершенной любовью: “Здесь трое нас, и кто между нас?.. <…> Страх? Нет, не страх, а наш Христос!” (12, 395). Религиозно-нравственная позиция автора<i> </i>выливается в проповедническое душеспасительное наставничество: “Чистая совесть где хотите покажет Бога, а ложь где хотите удалит от Бога. Никого не бойтесь и ни для чего не лгите” (12, 396).</p> <p>Ценитель и знаток искусства иконописи, Лесков находил, что и на русской иконе изображён не страшный Судия мира, а добрый <i>Спасъ</i>, готовый прийти на помощь. Являя “гениальное чутье к Православию”<a href="#_edn11" name="_ednref11" title="" >[11]</a>, писатель был убеждён, что у русского человека – «Христос за пазушкой» («На краю света»). </p> <p>Оставшийся неизданным при жизни Лескова “Заячий ремиз” <a href="#_edn12" name="_ednref12" title="" >[12]</a> - <i>“лебединая песнь”</i> писателя, которая под его пером вылилась в вековечную мечту о <i>жар-птице. </i>Повесть притягивает внимание, ей посвящаются обстоятельные исследования, однако ни одно из них пока не исчерпало религиозно-нравственную и философскую глубину лесковского текста. Основанный на Библии, он по сути неисчерпаем и открывает всё новые и новые возможности для интерпретации. <i> </i></p> <p>В “Заячьем ремизе”, впервые изданном в 1917 г. - “в эти абсолютно нелитературные времена”, - “загробный голос Лескова прозвучал со страниц “Нивы” как призывный колокол” <a href="#_edn13" name="_ednref13" title="" >[13]</a>. Д. Философов сравнил выход повести в предисловии к ней с “белоснежным пшеничным хлебом русской литературы” <a href="#_edn14" name="_ednref14" title="" >[14]</a>, который получили голодные физически и духовно читатели. </p> <p>Загадочное название повести несколько проясняется в письме Лескова к Б.М. Бубнову <1891 г.>: «“<…> <i>мнимый покой”. - “Зайца обманчивый сон!..”</i> Именно всё это “заячий сон”, с одним закрытым глазом и хлопающими ушами от страха утратить всё, чем владеешь. Кажи нам, что есть крепкого, - за что можно удержаться, не делаясь жертвой случайностей и чужих прихотей, часто как раз рассчитанных на то, чтобы понизить в тебе “Сына человеческого”, Которого ты обязан “вознести”, и других к тому же склонить, и убедить, и ’’укрепить слабеющие руки’’» (XI, 501). Письмо это, написанное по иному поводу, глубоко иллюстрирует концепцию “Заячьего ремиза”. </p> <p>Сатирическая сторона произведения: когда герою только и остаётся, что “скрыться” в своем частном сумасшествии от всеобщей невменяемости и безумия общественного устройства, а также всё, что ведёт к расчеловечиванию, “оболваниванию” Оноприя Перегуда, подробно описаны исследователями. Важно сосредоточить основное внимание на противоположно направленном изменении “натуры” героя: на пути его возвращения от “оболванивания” к “истинному человеку”, то есть Божественному началу, скрытому тенью “телесного болвана”, “пониженному”, “жесточайше уменьчтоженному” (497). Перегуд осознаёт необходимость отыскать в самом себе и “вознести” “невидимую и присносущную силу и Божество того человека, коего все наши болваны суть аки бы зерцаловидные тени” (496).</p> <p>Не только эпиграф, взятый из “Диалога, или разглагола о древнем мире” Григория Сковороды (1722 - 1794), но и другие христианские идеи украинского философа воплощает Лесков в своей повести. Основная из них – «надо идти и тащить вперёд своего ’’телесного болвана’’» (580), не позволяя ему взять верх над “истинным” - духовным - человеком.</p> <p>Заразившись хронической “ифекцией” государственной политики - “ловитвой потрясователей основ”, что “троны шатают”, - Оноприй Перегуд перерождается: внутренние изменения происходят и на внешнем уровне (не раз проходит мотив зеркального отражения - <i>“зерцаловидной тени”</i>, - заявленный в философском эпиграфе): “у меня вид в лице моём переменился <…> и стали у меня, як у тых, очи як свещи потухлы, а зубы обнаженны… Тпфу, какое препоганьство!” (539). В зеркале Перегуд видит именно то, о чём предупреждал когда-то его родителей, решающих судьбу сына, умница-архиерей (образ колоритный, привлекательный, симпатичный и близкий самому Лескову): «Ещё что за удовольствие определять сына в ловитчики! <…> “Се стражи адовные, стоящие яко аспиды: очеса их яко свещи потухлы и зубы обнаженны”» (516).</p> <p>Жуткий <i>образ </i>“адова стража”<i> </i>из библейской Книги Еноха настойчиво повторяется на протяжении всей истории маниакальной одержимости героя подозрительностью, шпионством, доносами, погонями за мнимыми “сицилистами”. Перегуд в прямом смысле теряет свою человеческую сущность, окончательно сходит с ума, когда выясняется, что “дерзновеннейший потрясователь” был его собственный кучер-орловец Теренька: “О, Боже мiй милiй! А кто же был я? Вот только это и есть неизвестно” (573). </p> <p>С очами, “яко свещи потухлы”, Оноприй Перегуд-становой безмерно далёк от того мальчика-певчего, посвящённого в стихари, каким он был, когда “перед всеми посередь дни свечою стоял и светил” (517). Он утрачивает божественный свет “истинного человека”, окончательно превращаясь в “болвана”. </p> <p>В эпизоде с “подозрительной” Юлией Семёновной - “коса ей урезана, и в очках, а научена на все познания в Петербургской педагогии” (544) - Перегуд, дабы разузнать, что скрывают тёмные очки, просит позволения посмотреть в её “окуляры” и ведёт себя почти как в крыловской басне “Мартышка и очки”. Он начисто лишается своего прежнего духовного опыта, забывает Священное Писание, которому был учен у архиерея, и попадает в преглупейшее положение, когда пытается “вывести на чистую воду” стриженую, в “окулярах” Юлию Семёновну, заставляя девушку написать о том, что она думает о богатстве и бедности. Её записи, не распознав в них текстов Нового Завета (Мф. 13: 22; Иак. 2: 6), становой отсылает начальству как донос.</p> <p>«Вот наинесчастнейший человек, который охотился за чужими “волосами”, а явился сам острижен. Какое смешное и жалкое состояние, и сколь подло то, что их до этого доводят» (573), - таково резюме автора.</p> <p>Уже будучи в сумасшедшем доме, Перегуд верно трактует своё прежнее безумие, объясняя его причины “гордыней” и “безмернейшим честолюбием” (536). Другими словами - “он впал в искушение” (531), забыв слова молитвы Христовой: “И не введи нас во искушение…” </p> <p>Показатель духовного выздоровления, освобождения героя из сетей “бесовского наущения” (ловя “потрясователя”, он сам был пойман и запутан в “сети”, подобно приснопамятному “огорчённому налиму”) - следующая самооценка Перегуда: “когда я <…> вспоминаю об этих безумных мечтах моих, то не поверите, а мне делается ужасно!” (536). Импульс к освобождению из адских сетей способствует торжеству человека.</p> <p>«Цыпленок зачинается в яйце тогда, когда оно портится» (576), - этим замечанием философа Григория Сковороды поясняется процесс, происходящий в герое: пусть он уже не годится для прежней “социабельной” жизни, зато в духе его “поднимается лучшее” (576). </p> <p>В доме для умалишённых Перегуд приближается к высшим истинам: он избавился от цивилизации, в которой всё было скрыто мраком, перемешано (точнее - <i>помешано</i>). Теперь у героя “вырастают крылья”, и по ночам он “улетает отсюда “в болото” и там высиживает среди кочек цаплины яйца, из которых непременно должны выйти жар-птицы” (579). Все стараются вывести жар-птиц, “ только пока ещё не выходят потому, что в нас много гордости” (580). </p> <p>Знаменателен этот мифопоэтический образ жар-птицы – «золотой» небожительницы, обитательницы нового «Небесного града», символизирующей в новом контексте духовную просветлённость, вознесённость к идеалу. </p> <p> Духовное прозрение Перегуда ведёт его к евангельской истине о том, что из несовершенного, греховного не может зародиться нечто совершенное. Люди пока далеки от обожения<i>,</i> от заповеди Христовой: “Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный совершен есть” (Мф. 5: 48), - хотя по гордыне своей уже мнят себя будущими творцами “жар-птиц”. Однако “высидеть”, духовно переродить “цаплины яйца” человеку без Божьей помощи не под силу. </p> <p>Не случайно в повести несколько раз цитируется Овидий, запрещавший людям «“пожирать своих кормильцев’’, а люди не слышат и не видят» (581). В обществе все “пожирают” друг друга, также и “цаплиным яйцом” человек хочет просто воспользоваться для пропитания своего “телесного болвана”, а не “высиживать” нечто духовно высшее: “Жар-птица не зачинается, когда все сами хотят цаплины яйца съесть” (580).</p> <p>Перегуд видит “цивилизацию” в сатанинском коловращении “игры с болванами”, социальными ролями, масками: «Для чего все очами бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?» (580). Всеобщее лицемерие, бесовское лицедейство, замкнутый порочный круг обмана отразился в Перегудовой “грамматике”, которая только внешне кажется бредом сумасшедшего: «я хожу по ковру, и я хожу, пока вру, и ты ходишь, пока врёшь, и он ходит, пока врёт, и мы ходим, пока врём, и они ходят, пока врут… Пожалей всех, Господи, пожалей!» (580). Это прямое обращение к Богу - <i>молитва за всех</i>, характерная для творений Лескова. Все достойны Божьей милости и жалости: одни страдают от сознания своей греховности, другие тоже страдают, потому что не ведают о собственном несовершенстве.</p> <p>Приобщившись к этой истине, Перегуд “победил смерть” духовно. “Посему мы не унываем, - говорит Апостол Павел, - но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется” (2-е Коринф. 4: 16). Эта евангельская истина проливает свет на “загадку” прощальной повести Лескова.</p> <p>Картина грозовой “воробьиной ночи”, развернутая в эпилоге в христианско-философское обобщение, приобретает поистине универсальный, космический масштаб. Громаднейшие буквы Г и Д – литеры, именуемые в азбуке “Глаголь”, “Добро”, - вырезанные Перегудом, осветились “страшным великолепием” грозы и отразились “овамо и семо”.</p> <p>Так в последнем произведении Лескова метафорически исполняется его собственная мечта - писателя-проповедника добра и истины, преследуемого цензурой: настоящее изобретение не печатный станок Гуттенберга, ибо он “не может бороться с запрещениями”, а то, “которому ничто не может помешать светить на весь мир <…> Он всё напечатает прямо по небу” (581). </p> <p>Однако герой, постигший истину, уже не может оставаться на грешной земле - тут же совершает он переход “в шатры Симовы”. </p> <p>Важная цель «позднего» Лескова - подготовка человека к выходу в другую жизнь: “Все чувствую, как будто ухожу…” - говорил писатель в одном из последних писем <a href="#_edn15" name="_ednref15" title="" >[15]</a>. Происходит “раскрытие сердца, просветление духа, отверзание разумения” <a href="#_edn16" name="_ednref16" title="" >[16]</a>. Так завершается “томленье духа” и происходит его освобождение. Свершается паломничество человека к своему священному предназначению: “Им же образом желает елень на источники водные, сице желает душа моя ко Богу крепкому, Богу, благодеявшему мне” (7, 350). </p> <p>Незадолго перед тем, как самому оставить надетую на него на земле “кожаную ризу”, Лесков размышлял о “высокой правде” Божьего суда: “совершится над всяким усопшим суд нелицеприятный и праведный, по такой высокой правде, о которой мы при здешнем разуме понятия не имеем” <a href="#_edn17" name="_ednref17" title="" >[17]</a>. </p> <p>Всей “художественной проповедью” своего творчества Лесков сам стремился приблизиться к уяснению “высокой правды” и исполнить то, что «Богу угодно, чтобы “все приходили в <i>лучший разум </i>и в <i>познание истины</i>”» <a href="#_edn18" name="_ednref18" title="" >[18]</a>. </p> <hr align=left size=1 width="33%"> <div class="st-note"> <p><a href="#_ednref1" name="_edn1" title="">[1]</a><b>ПРИМЕЧАНИЯ</b></p> <p>[1] Меньшиков М.О. Художественная проповедь (XI том сочинений Н.С. Лескова) // Меньшиков М.О. Критические очерки. - СПб., 1899.</p> <p><a href="#_ednref2" name="_edn2" title="" >[2]</a> Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. - М.: ГИХЛ, 1956 - 1958. - Т. 11. - С. 287. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с обозначением тома римской цифрой, страницы - арабской. </p> <p><a href="#_ednref3" name="_edn3" title="" >[3]</a> Цит. по: Лесков А. H. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2-х т. - Т. 2. - М.: Худож. лит.,1984. – С. 348. </p> <p><a href="#_ednref4" name="_edn4" title="" >[4]</a> Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями. - М.: Гослитиздат, 1962. - С.546 - 547.</p> <p><a href="#_ednref5" name="_edn5" title="">[5]</a>Цит. по: Н.С. Лесков, его жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем. - СПб., 1904. - С. 382.</p> <p><a href="#_ednref6" name="_edn6" title="">[6]</a>Редактор “Вестника Европы” М. Стасюлевич, которому Лесков предложил рассказ, опасаясь публиковать его, отозвался о “Зимнем дне”: “Это - отрывок из “Содома и Гоморры”, и я не дерзаю выступить с таким отрывком на Божий свет” (Цит. по: Лесков А.Н. Указ. соч. Т. 1. - С. 19). </p> <p><a href="#_ednref7" name="_edn7" title="">[7]</a> Цит. по: Фаресов А.И. Парадоксы Н.С. Лескова // Слово. 1905. № 147. 11 мая.</p> <p><a href="#_ednref8" name="_edn8" title="">[8]</a>Подробнее об этом см.: Лесков А.Н. Указ. соч. - Т. 2. - С. 410 - 415.</p> <p><a href="#_ednref9" name="_edn9" title="">[9]</a>Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. - Т. 86. - С. 49. </p> <p><a href="#_ednref10" name="_edn10" title="">[10]</a>Цит. по: Лесков А.Н. Указ. соч. - Т. 2. - С. 407.</p> <p><a href="#_ednref11" name="_edn11" title="">[11]</a>Дурылин С.Н. О религиозном творчестве Н.С. Лескова // Христианская мысль. - Киев, 1916. - № XI. - С. 77.</p> <p><a href="#_ednref12" name="_edn12" title="">[12]</a>В феврале 1895 г. (за несколько дней до кончины Лескова) М. Стасюлевич, редактор “Вестника Европы”, испугавшись цензуры, отказался печатать повесть, извиняясь перед автором его же остроумной шуткой, позаимствованной из “Заячьего ремиза”: “можно очень самому обремизиться <…> подвергнуться участи “разгневанного налима” <…> и непременно попадёте в архиерейскую уху”. Цит. по: Лесков Н.С. Собр. соч.: В 3-х т. - Т. 3. - М.: Худож. лит., 1988. - С. 646. Далее ссылки на страницы этого издани я приводятся в тексте.</p> <p><a href="#_ednref13" name="_edn13" title="">[13]</a> Философов Д. Пшеничный хлеб // Нива. - 1917. - №№ 41 - 43. - 28 октября. </p> <p><a href="#_ednref14" name="_edn14" title="">[14]</a> Там же.</p> <p><a href="#_ednref15" name="_edn15" title="">[15]</a> Цит. по: Лесков А.Н. Указ. соч. - Т. 2. - С. 468.</p> <p><a href="#_ednref16" name="_edn16" title="">[16]</a>Там же.</p> <p><a href="#_ednref17" name="_edn17" title="">[17]</a> Цит. по: Лесков А.Н. Указ. соч. - Т. 2. - С. 467.</p> <p><a href="#_ednref18" name="_edn18" title="">[18]</a>Там же.</p> <br /> <br /> * Иллюстрация в начале статьи: Н.С. Лесков. Рисунок И. Е. Репина, 1888—89 гг. </div> <div class="smtak"><b>См. также:</b><br /> - <a href="http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9B%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B2" target="_blank">Лесков Николай Семенович (Википедия)</a><br /> - <a href="http://www.zavet.ru/a/go_leskov.html" target="_blank">Произведения Лескова Н.С. в Озоне</a> </div> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://www.zavet.ru/a/comment_1298969290.html">Оставить комментарий</a></div> Tue, 01 Mar 2011 11:48:10 GMT