Предлагаем вашему вниманию новую книгу стихов Александра Маслова «Нежданное слово».

В книге автор обращается к своим излюбленным темам — будущее, служение Родине и поэзии, вечные ценности жизни — вера и любовь. Всмотритесь в этот мир поэта - плотника, в открытую душу вашего современника, в это своеобразное отношение к действительности. И разделите с ним радости и печали русского сердца...

Я всегда найду себе покой, Онемев над новою строкой. В той, что ежедневно хмурит бровь, Я всегда найду свою любовь В сыне, озорство его любя, Я всегда узнаю сам себя. В Родине, которую горжусь, Я всегда найду Святую Русь!

С полным текстом можно ознакомиться здесь >>

Настоящим выступлением я хотел бы мягко пошевелить, вывести вперед вопрос о страдании. Страдание – одно из оснований классической философской картины мира. Различные системы, к примеру, восточные с критикой сансары, как и античные концепции рока, атараксии и катарсиса, использовали свои подходы к проблеме переживаемых людьми бедствий.

В христианстве Страдающим становится Бог, и таким образом страдание перестает быть уделом низших сфер, но конституирует бытие в рамках единого целого. Довольно скоро в практической философии христиан идея свидетельства тесно ассоциируется со страданием. По окончании внешних гонений на Церковь, страданий начинают искать добровольно. Яркий пример парадокса: бежать от страдания означает усилить страдание. Принять страдание, увидев в нем смысл, означает обрести силу и встать над ним.

Согласно Гегелю, история творится страданием. У Маркса в центре исторического процесса – конфликт между страдающим большинством и комфортным меньшинством на фоне развития производительных сил. «Серебряный век» ищет трещину, лишающую человечество цельности и вынуждающую страдать. Экзистенциалистов волнует душевная природа страдания и способность человека противостоять трагическим условиям бытия. Память страданий позволяет людям ощущать себя, движет вперед представление человечества об истории и о самом себе. И. Ильин: «Страдание есть состояние духовное, светоносное и окрыляющее; оно раскрывает глубину души и единит людей в полуангельском братстве; оно преодолевает животное существование, приоткрывает дали Божии, возводит человека к Богу, побеждает отчаяние, дает надежду и укрепляет веру».

Архаический мир был миром труда и терпения. Несколько столетий человечество корчилось в войнах, реформах и революциях, принося свои жертвы прогрессу. Образовавшийся в последние годы и десятилетия феномен welfare society, общества всеобщего благоденствия, выглядит после этого весьма неожиданно, как бы внеисторически, и ожидает своего описания. Одной из последних Россия вошла в клуб успешных, но масштаб изменений огромен. Сообщество сытых, восходящее, как по лестнице, к большим консюмеристским возможностям, оказалось лишено многих закономерностей классического общества и большой доли его исторического драматизма. Ожидания «остановки истории», эпика Бабла Побеждающего отсылают к обширному пласту общественных представлений, из которого с трудом прочитываются вечные вопросы: мучительная нравственная рефлексия Шекспира и Достоевского, императивы Канта, христианские подвижнические максимы и события недавнего прошлого.

Наша установочная гипотеза: причиной перемен служит измененный взгляд на страдание. Довольство и успех представляются само собой разумеющимися в социальном космосе, основанном на экономике и идее саморастущего богатства. Колебания ценовой конъюнктуры и дешевый кредит, подобно Гольфстриму, меняют условия для стран и континентов, заставляя забыть о суровости жизненных зим. Чуткость к социальным изменениям делает современного человека «адекватным» и званным на праздник; изгойство же и страдания неудачников вызывают в свой адрес социал-дарвинистское высокомерие и трактуются как естественные результаты несоответствия закономерностям жизни.

Наглядный пример изменений дает семья, где три поколения и две половины, утверждаясь каждый в своем социальном и потребительском статусах, неожиданно испытывают облегчение. Общеизвестные родовые конфликты смягчаются. Историческая семья делила одно страдание на всех; успех и благополучие современной семьи удовлетворяют каждого по отдельности. Бытийные проблемы отходят, а взаимоотношения лишаются своего основополагающего качества. Современные переложения «Отцов и детей» или аксаковских «Семейных хроник», во всяком случае, выглядят проблематичными и теряющими сюжетность.

Сообщество успешных держится особого вида мировоззрения, основанного на вере в универсализм социальных возможностей и частных интересов, - т. н. «прагматизма». Оно исключает темный предмет метафизики и ставит на ее место более простую эмпирическую «адекватность»: соответствие социальным правилам и видимость контроля событий. Высокая самооценка подпитывает положительное ощущение жизни «частных лиц», тогда как сознание ограниченных возможностей или неконтролируемого хода событий невротизируют. В общественном обиходе последних лет это порождает взрыв оптимизма и активизма – пирамиду, наподобие рыночных пирамид или пузырей, описанную одним из психологов.

Идеология welfare society проникает глубоко в ткань социального, запечатлевается миллионами ситуативных образов, интонаций, мысленных «пор». Ее влияние распространяется в том числе на церковное сообщество. «Перемена матрицы» для православных оказывается такой внезапно-решительной, что на сегодняшний день автор определенно рискует, указывая на непопулярное: самоограничение, скромный достаток, тихую, уединенную жизнь вне столиц, многодетность, домашние интересы, экономию, труд своими руками и другие подобные вещи. В дискуссионном аспекте ничего не стоит указать оппоненту на неудачничество и зависть. Идеология общественного успеха – идеология без исключений, и знает, каким способом вульгаризировать любое отличное обсуждение.

Из частного наблюдения о том, что православный человек бывает часто ленив и безынициативен или демонстрирует недостаток культуры, - что разрешалось обычными педагогическими и пастырскими приемами и средствами, - вырастает система истолкований «нового христианства». В ней верующий призван к активному завоеванию позиций в мире. В интересах Церкви, но в соответствии с правилами мира. Специфическое благочестие в том, чтобы свободно и раскованно держаться, стильно выглядеть, не быть стесненным в средствах. Не достигающие подобного успеха «маргиналы» компрометируют Церковь и имя Христово.

Всё сообща дает весьма проблемную картину наложения стереотипов мирского благополучия и успеха на церковную жизнь. Примечательно, что ставший модным в последнее время поиск инфильтраций чужеродных элементов внутрь исторической православной традиции с требованием очистить истинное учение Христово от языческих, националистических, державнических и прочих наслоений, сам тесно соединен с духом времени и является калькой с процессов, которыми захвачено массовое общество.

Успех, прагматизм, новизна, социальное соответствие, европоцентризм, глянец welfare являются культовыми, субститутами религии для современного мира. Специалисты-психологи и философы признают, что не располагают в своих дисциплинах необходимым пониманием того, что в нынешних условиях подразумевается под «успехом». «В теоретической психологии теория успешности личности и деятельности почти отсутствует. В философской литературе также очень мало работ, освещающих эту проблему. […] Успех представляет собой интегральный синтетический феномен и понятие, лежащее на стыке дисциплин и категорий» (С. Ключников). Философский интерес традиционно представлял вопрос о счастье. Но счастье полагалось возможным для разных условий, в том числе для стесненных и «неуспешных». В свою очередь, успех изначально является термином бизнес-практики и сохраняет присущий ей авантюрный игровой колорит. Массовым обществом таковой мистифицируется и наделяется свойствами языческого, анимистического понимания: с фатумом, везением и т. п. Можно говорить о «комплексе успешности» и, наоборот, страхе социального несоответствия как о навязчивых состояниях и химерах, угнетающих современность. Один из героев фильма «Красота по-американски» объясняет, как добиваться успеха. Для этого надо излучать успех глазами, голосом, жестами, осанкой и всеми иными средствами. В таком понимании успех иррационален, оторван от всякой субстанции, замкнут на себя и представляет неограниченный простор для прельщения.

Социология (З. Бауман, З. Неккель) обращает внимание на слабую связь с этическими концепциями и распространение феномена успеха, не зависящего от реальных заслуг или достижений. В контексте welfare society обладание успехом провозглашается всеобщим и обязательным, что приобщает его к тоталитарным идеологиям и практикам. «Свобода оборачивается принуждением к принятию решений, последствия которых не поддаются просчету. Они не поддаются просчету, поскольку находятся вне нашей компетенции и контроля», - признается философ С. Жижек, опровергая расхожее утверждение, будто прагматизм обеспечивает обывателю особую точность суждений и контроль над событиями. Вместо этого, о так называемой «адекватности» следует говорить как о принуждении принимать за самоочевидное, например, мифологему прогресса или законы рынка. В этическом и ценностном планах это связано с надломом личности и отказом от принципов в пользу конформизма.

Понятно, насколько ненормальным, катастрофичным с точки зрения православной церковности является заимствование всей этой полуматериалистической-полуязыческой мишуры. Идеология общественного успеха – антитеза образу мысли и убеждениям христианства. Поведенческие, коммуникативные, деловые и прочие модели, принятые современностью, отнюдь не безвредны или нейтральны, как часто пытаются представить. К сожалению, в настоящий момент многие веяния в церковном поле следует признать производными, вторичными по отношению к действующей социальной мифологии. Усиливается спрос на яркие, категоричные, временами вызывающие формы самовыражения, коими наглядно иллюстрировался бы успех и уверенность в себе современного человека. Значительная часть дискуссий последнего времени в церковных медиа посвящена демонстрации независимого поведения, языковой стилистики, личных взглядов, особенностей и т. п. Как и в большом социуме, субъективному закреплению за собой благополучного статуса служит подчеркнутое дистанцирование от так называемых «лузеров», нареченных неудачников. Быстрыми темпами идет построение социальных сетей и групп интересов с характерной философией элитарности, провозглашающих идеи размежевания с церковным большинством, неприятия представлений о христианской жизни, принятых ранее, а также своих особых прав на осуществление кампаний принудительных смысловых изъятий и замещений («демаргинализация», «десталинизация», «демифологизация» и др.). Ограничение в возможностях, стесненные условия, личное страдание переживаются как привносимые и искусственные, идущие, по преимуществу, от авторитарных и репрессивных практик. Ближайшая (и часто последняя) эмпирическая цель поэтому состоит в сопротивлении личности насилию. Сознание человека успеха остро чувствительно к любым покушениям на индивидуальную свободу, ревниво следит за контекстом, в котором упоминается его имя. Портрет, узнаваемый по произведениям Феофана Затворника и Игнатия (Брянчанинова).

Самореализация, адекватность, высокий статус, успех, свобода, социализация, современность, модернизация, эффективность, актуальность, реформы, технологии, акции, пиар, церковно-государственное сотрудничество, борьба против маргинализма и гетто, противоположение «новое-старое» - таков краткий тезаурус, в котором без труда прочитывается преимущественное влияние идеологии «дивного нового мира». Представляя церковные процессы по аналогии с социальными, Церкви чрезвычайно сложно сохранять память о своем предназначении. Поскольку перечисленные понятия являются ее внешними привязками и не обращают сознания к собственно христианскому содержанию, вещам, аутентичным для христианина и Церкви.

В теории систем существует понятие о системах закрытых и открытых, а в отношении последних – о сильной и слабой сторонах взаимодействия, или, иначе, ядре и периферии. В современном мире открытые структуры являются структурами усреднения. Мультикультуралистский «большой социум», в котором цветут все цветы, остается утопией. Неформальная жизнь протекает в лакунах большого социума – закрытых и полузакрытых сообществах, которые активно отстаивают свою идентичность и не страшатся упреков в маргинализме. Напротив, принцип социального соответствия приводит христианские сообщества в аффилированное, безвольные состояние. Если на первых порах имеют место беседы о благе социального служения и неполноценности конфессиональной жизни внутри гетто, то уже на следующем шагу выясняется, что Церковь не может рассчитывать на внимание общества до тех пор, пока не придет к социальному соответствию. В финале диалога возникает требование о фактическом самоупразднении, его общеевропейский вариант, когда в беспечальной атмосфере welfare society клерикалы одни мучатся исторической виной и вынуждены отречься от упоминаний о принципах.

Следует понимать, что в первоначальных доктринах лютеран, англикан, епископалов не было ничего напоминающего теперешнюю проблематику женского священства или признания гомосексуальных союзов. Таковые совершают дрейф за общественным мнением. Не существует, как раньше, развернутых теологических, канонических, церковно-исторических и пр. объяснений реформ, но доводы социального разума. Носители отклонений всё более представлены в различных сферах. По общественным меркам, они вполне благополучны и демонстрируют раскованный и непринужденный стиль поведения, отвечающий представлениям об «адекватности». Защитники же патриархата, противники абортов и педерастии с этой позиции, напротив, представляют «маргиналов». Выбор поэтому состоит в необходимости держаться на плаву – признании общественных перемен за самоочевидные и опасении обрести славу сообществ маргиналов. Так наступает конец исповедания с переходом к религии общественного мнения, эмпирическая догма которой – «все не могут ошибаться». Церковность ничего не решает, неверующий может явиться большим христианином, чем верующий. Пара гомосексуалистов, живущих в любви и согласии, воспитывающая приемных детей и уделяющая время благотворительности, держится вполне нравственного образа жизни. Феминизм и экологическое движение лучше, чем Церковь, истолковывают и осуществляют принципы евангельского учения. Библия, где удалено поименование Бога мужскими местоимениями, сочинения вроде «Кода да Винчи» и «Последнего искушения Христа» представляют примеры такого «глубоко личного» прочтения христианства.

Вот вкратце основания и перспективы «нового христианства» или «социального христианства», формирующегося, как принято говорить, в диалоге с современностью. Добавим: в диалоге, для которого сложились максимально неудобные условия, когда мир упоён могуществом и настаивает на своём. Однако нельзя сомневаться, вопрос о страдании философски и экзистенциально глубже вопроса о социальном успехе. Страдание не исчезло, для современного общества оно является отложенным. Случится то, что должно случиться: фиктивные финансы не смогут прикрыть противоречий, и триллионы «бабла» спасуют перед «злом». Sic transit gloria mundi.

Невозможно испытывать радость от этого будущего возвращения в историю страдания, но определенно – от восстановленных смыслов. Церковь всегда выступала прибежищем для страдающих и обремененных. В этом универсальное и вневременное «позиционирование» Евангелия, более мудрое и востребованное, нежели то, что предлагает нам время.

В нынешнем году, на этот раз в издательстве Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, вновь выходит в свет книга отца Валентина "Диалоги". Почему появилась необходимость подготовки нового издания и чем оно будет отличаться от предыдущих, нам рассказал старший редактор издательства ПСТГУ Егор АГАФОНОВ.

- Книга «Диалоги» – пожалуй, самый замечательный в своей цельности опыт православно-христианской апологии в русской церковной литературе ХХ века. Надо сказать, этот опыт далеко еще не оценен по достоинству. С этим не таким уж большим в объеме, но ясно продуманным, четко и убедительно выстроенным произведением сложно что-либо сопоставить. Прибегнув к известному в апологетике еще с первых веков христианства жанру диалогов — бесед вопрошающего новичка и опытного руководителя (в книге они носят имена «Неизвестного» и «Духовника»), — отец Валентин выстроил последовательное объяснение православного христианства ab ovo, с вопроса о Боге, до конца — вдохновенного призыва к духовной жизни, сосредоточенного в драгоценной для автора формуле «монастырь в миру».

Этот итоговый для отца Валентина труд, поистине его opus magnum, был написан им в ссылке, а потом по частям переписан его духовными детьми в Москве. Утерянные в годы арестов и ссылок рукописи были найдены ими через много лет, перепечатаны и впоследствии попали в самиздат. Естественно, в самиздатовских перепечатках точность воспроизведения терялась, зачастую примешивалась посторонняя правка, и когда в 1993 году в Братстве Всемилостивейшего Спаса готовилось первое издание «Диалогов» (на которое впоследствии и ориентировались все последующие издания, общий тираж которых ныне превысил 140 000 экземпляров), за основу был принят машинописный вариант, имевший множество дефектов и исправлений владельца.

Ныне благодаря кропотливой работе Сергея Черткова, публикатора и исследователя творчества и жизни отца Валентина, редактора его собрания сочинений, выходящего в издательстве «Даръ», после сличения нескольких машинописных копий текста из архивов семьи Свенцицких и близких им кругов подготовлен к изданию текст, который можно считать максимально близким авторскому. В данном издании устранено более 800 текстуальных расхождений с публиковавшимся ранее текстом (не считая орфографии и пунктуации). Книга снабжена примечаниями и обширными дополнительными материалами (подробнейшим на данный момент описанием жизни отца Валентина, его статьями и проповедями, подборкой писем из ссылки). Надеемся, что эту книгу будет интересно открыть не только человеку, впервые услышавшему о ней, но и тем, кто уже полюбил «Диалоги» и их вдохновенного автора. ■

Протоиерей Валентин Свенцицкий - Диалоги. Отрывки

<…> Духовник. Почему всемогущий Бог допускает существование зла? Почему Он единым актом Своей воли не уничтожил зла и не сделал всех добрыми? Вот первый вопрос, который ты поставил передо мною. Самая постановка этого вопроса представляется мне недоразумением. Представь себе такой, например, вопрос: может ли всемогущий Бог совершить грех? Очевидно, нет. Но если Он не может совершить греха — значит, Он не всемогущ? Можно ли серьезно ставить такие вопросы? И ведь твой вопрос только с первого взгляда кажется иным. «Может ли всемогущий Бог сделать людей добрыми?» Но ведь это значит уничтожить основное свойство добра и «добро» превратить в моральное ничто.

Неизвестный. Совершенно не понимаю, что ты хочешь сказать.

Духовник. Если бы добро было простым и неизбежным следствием силы Божией, оно было бы, как и всякое явление материального мира, причинно обусловлено, потому потеряло бы свое моральное содержание. Я уже показал тебе, когда мы рассуждали о бессмертии, что явление причинно обусловленное не может иметь моральной оценки. То, что лишено свободы, не может быть ни добрым, ни злым, а является неизбежным. Понятия добра и зла предполагают в человеке «свободу выбора». Но там, где речь идет о свободе, нельзя уже говорить о причинной зависимости. Итак, в логически формальном отношении твой вопрос содержит недоразумение, которое станет совершенно очевидным, если вопрос изложить так: почему всемогущий Бог Сам, Своей силой, не сделает людей добрыми, то есть не лишит их свободы, без которой никакое добро вообще существовать не может?

Неизвестный. Конечно, в такой формулировке вопрос не имеет смысла.

Духовник. Но эта формулировка вытекает из сущности понятия добра. Итак, ответ на вопрос: почему Бог Сам не сделает людей добрыми и неспособными творить зло, — ясен. Потому, что Он даровал им свободу.

♦♦

<…> Абсолютное добро — это то, что творит воля Божия. Для человека делать добро — это значит свободной своей волей избирать и делать то, что будет совпадать с волей Божественной. Такое свободное произволение соединит человека с Божественным началом, даст ему как сопричастнику Божества вечную жизнь и сделает не отвлеченной, а совершенно реальной задачу богосовершенства. Вот теперь наконец мы подошли к твоему вопросу — что такое зло и кто его создал? Зло не есть самостоятельная сущность, поэтому нельзя сказать, что его создал Бог. В человеке его создало то же начало, которое создает и всякое человеческое действие, — свободная воля. Что же оно такое? Это есть такое свободное произволение, которое противодействует Божественной воле. Такое противодействие, отсутствие единства воли человеческой с волей Божественной как бы отрывает человека от Божественного начала и влечет за собой страшные последствия, которые создают многообразное зло. Я все же приведу тебе здесь целый ряд суждений о зле святых отцов и учителей Церкви.

«Зло не есть какая-либо сущность, имеющая действительное бытие, подобно другим существам, созданным Богом, а есть только уклонение существ от естественного своего состояния, в которое поставил их Творец, в состояние противоположное. Поэтому не Бог есть виновник зла, но оно происходит от самих существ, уклоняющихся от своего естественного состояния и предназначения» (Дионисий Ареопагит).

«Мы не созданы для смерти, но умираем сами через себя, нас погубила собственная воля» (Тациан).

«Адам сам себе уготовал смерть через удаление от Бога. Так, не Бог сотворил смерть, но мы сами навлекли ее на себя лукавым соизволением» (Василий Великий).

Теперь, имея определенный ответ на вопрос, что такое зло и откуда оно взялось, попробуем ответить и на другой твой вопрос — о страдании. В чем заключалось грехопадение человека? В нарушении заповеди Божией. Эта заповедь была тем выражением Божественной воли, с которой могла оказаться в согласии свободная воля человека, — и тогда вся жизнь была бы связана с Божественным началом. Или могла оказаться в противоречии этой воле и тогда разрывалась связь с Божественным началом и начиналась жизнь вне Бога. Человек пал, то есть избрал второй путь.

Неизвестный. Постой, какая же это свобода, если человек должен был соблюдать заповедь Бога?

Духовник. Да. Должен, если хотел добра, если хотел иметь жизнь без зла, но он был совершенно свободен в своем выборе и при желании зла, то есть при желании противодействовать Божественной воле — мог выбрать этот путь, и он его выбрал.

Ты не любишь ссылок на святых отцов, но послушай, как прекрасно говорит об этом св. Ириней Лионский: «Верующие веруют по их собственному выбору, точно так же и не соглашающиеся с Его учением не соглашаются по их собственному выбору… Тем, которые пребывают в своей любви к Богу, Он дарует общение с Ним. Но общение с Богом есть жизнь и свет и наслаждение всеми благами, какие есть у Него. На тех же, которые по их собственному выбору удаляются от Бога, Он налагает то разъединение с Cобою, которое они выбрали по собственному соглашению. Но разъединение с Богом есть смерть и… лишение всех благ, которые есть у Него. Поэтому те, которые чрез отступничество теряют эти вышеупомянутые вещи, будучи лишены всякого блага, — испытывают всякого рода наказания. Однако Бог не наказывает их непосредственно Сам, но это наказание падает на них потому, что они лишены всего того, что есть благо» (Против ересей. Кн. 4, гл. 39, 4).

Жизнь вне Бога «по своей воле» сразу давала силу над человеком тем стихиям, которые пребывали в полной гармонии лишь при связи человека с Богом. Когда связь эта была оборвана грехопадением и самоутверждением человеческой воли, все пришло в состояние расстройства, борьбы, разделения, явилось страдание как противоположное блаженству и смерть как противоположное жизни. Вопрос о страдании самым тесным образом связан с вопросом о зле, потому что страдание есть прямое его следствие. Поэтому и ответ на вопрос будет тот же. Кто создал страдание? Оно создано не Богом, а свободной волей человека, отпавшего от Бога. Потому уничтожить страдание — значит уничтожить зло и восстановить абсолютное добро. Но «сделать» людей добрыми силой Божией невозможно, как уже показано раньше.

♦♦

<…> Неизвестный. Постой, постой. А как же ад? Ты говоришь — все новое, новое небо и новая земля, «Бог все во всем», «отрет всякую слезу»… А как же муки вечные, плач и скрежет зубов? Те-то слезы никто не ототрет? Так они и останутся на веки вечные… Где же победа над страданиями? Где же твоя «абсолютная гарантия»?

Духовник. Да. Страшен вопрос о вечных мучениях. Но и здесь главная трудность лежит всё в той же нашей порабощенности земному. Под словом «мучение» мы разумеем страдания, подобные нашим земным страданиям. Но «муки вечные» — нечто совершенно иное. Ты должен всегда помнить, что они не есть внешнее «наказание», а есть как бы неизбежное следствие грешного состояния души, окончательно возлюбившей зло, избравшей себе путь вне Бога. Это не боль физическая и не скорбь душевная, известные здесь, а совершенно особое состояние, которое есть вечная смерть. Не потому будет оно, что Бог не дает грешным прощения, а потому, что они в свободном своем произволении встанут вне Бога.

Всё сделал Господь, чтобы люди могли спастись. Он дал им всю возможность для этого. За них Своей Божественной волей, то есть лишив их свободы, Он сделать их участниками спасения не может. После смерти неведомый нам процесс в смысле окончательного самоопределения души к добру или злу, очевидно, будет продолжаться до Страшного Суда, — ибо действенны здесь молитвы Церкви. И вот после Страшного Суда, когда окончательно определится душа человеческая в свободном произволении своем к добру или злу, — как следствие этого свободного самоопределения принявшая зло как окончательное свое состояние, — она будет пребывать в ужасающем, непостижимом для нас состоянии вечной смерти. Во всём будет Бог. Всё бытие будет заключено в нетленное Царствие Божие. Всё придет в безусловную гармонию. А что вне Бога, то не будет бытие, а как бы его отрицание, не будет жизнью, а противоположностью ей — вечною смертью.

♦♦

<…> Неизвестный. Но в чем же тогда проявляется при совершении злых поступков Божественный Промысел — я совершенно не могу понять.

Духовник. Вот теперь мы подошли к этому вопросу. В чем же выражается Божественный Промысел при попущении Богом злых деяний? В том, что Господь промыслительно содействует пережить их во благо нашего спасения.

Неизвестный. Не понимаю. Какое может быть «благо» от злого поступка?

Духовник. Когда человек делает нам зло, мы разумеем под этим злом лишь его душевное состояние, те побуждения, которые руководили им. Разбойник, напавший на твой дом, сделал зло, потому что им руководила злая его воля. Но для тебя — не с точки зрения мирской, а с точки зрения христианской, — это может быть злом и не злом, в зависимости от того, как ты это переживешь и что это даст для твоей внутренней жизни. И ограбление, и избиение, и бесчестие — может быть для тебя источником озлобления и разорения душевной жизни. И тогда злодеяние разбойника будет для тебя злом. Но то же ограбление, и избиение, и бесчестие, — хотя они и злые деяния, взятые сами по себе и в отношении злой воли, их совершившей, — но для тебя они могут быть источником великого блага, коль скоро ты переживешь их во благо своего спасения, с терпением, неосуждением, всепрощением… Тебя обманули, оклеветали, оскорбили — это поступки злые, но ты можешь сделать их для себя источником добра. Вот почему святые мученики говорили: «Вы можете убивать нас, но не можете сделать нам зла».

Тюрьма — страшное зло, но скольких людей привела она к Богу. Истязания — страшное зло, но сколько людей стало через них святыми. Ни в чем так не ясно это, как в промыслительной заботе Господа о святой Церкви. Сколько зла было сделано Церкви ее гонителями в эпоху мученичества. Господь до срока не пресекал этого зла. Но Церковь, пережив все во благо, стала Церковью святых мучеников, и руками ее врагов, проливших святую кровь по действию Божественного Промысла, созидалось величие святой Церкви. Много было испытаний в Церкви, и часто смущались верующие долготерпением Господа. Невольно вставал у них в сердцах вопрос: доколе, Господи? Почему попускаешь торжествовать злу, почему не пресекаешь его Своей всемогущей волей? Но ответ на этот вопрос полностью содержится в учении о Промысле: какое бы зло ни делалось в отношении Церкви, оно всегда ведет к ее благу, всегда очищает и возвеличивает ее. И самые злые ее враги, по действию Божественного Промысла, не могут сделать для нее ничего, кроме блага. Ибо Господь созидает Церковь Свою не только непосредственным действием Божественной силы, но и руками врагов, попуская злу, которое Церковь переживает во благо.

Вот в чем промыслительный смысл попускаемого Богом зла — в сохранении человеческой свободы и нравственной задаче для каждого человека всякое совершаемое в отношении его зло превратить в источник нравственного совершенства и духовного устроения.

Неизвестный. Но опять-таки я не вижу, в чем проявляется Промысел, то есть Божественная воля? Бог попускает злу совершиться. Человек должен пережить его во благо, при чем же тут Бог? Все опять-таки зависит от человека. Если у него хватит сил пережить во благо попущенное зло — великолепно. Не хватит — человек погибнет. Туда ему и дорога. Сам виноват. Где же Промысел? Опять я вижу только одно «попущение».

Духовник. Ошибаешься. Божественная воля активно помогает нам в исполнении этой нравственной задачи. Дабы не лишить человека свободы, Господь не пресекает воли совершающего зло, но тем, в отношении кого зло совершается, Господь помогает пережить его во благо. И здесь оставляет Господь решающее слово за самим человеком, чтобы не лишить его свободы, не решает нравственной задачи за него, но содействует ее решению.

Неизвестный. Каким образом?

Духовник. Пути разнообразны, их не перечтешь. Через все Господь посылает ему помощь. Ведь нельзя Промысел Божий понимать только в смысле отрицательном. Господь не только предоставляет человеку свободу и не только требует от него исполнения определенных нравственных задач. По учению Церкви, Господь соблюдает каждую человеческую душу. Каждое движение его, каждую его мысль, чувство, намерение — все видит Господь и все, что возможно сделать, не лишая его свободы, для его спасения,— делает по неизреченной своей любви и милости. Нам не ведомы все пути, которыми ведет Господь человека к спасению. Но многое нам известно из Слова Божия, из жития святых и из опыта Церкви. Вся жизнь человека исполнена иногда явного для него самого, иногда более прикровенного промыслительного попечения. Нас не должно смущать, что не пресекает Он всегда злой воли и не делает добра за нас Своей всемогущей волей. И здесь Его милость. И здесь Его любовь. Ибо в противном случае жизнь перестала бы быть жизнью. Но, не отнимая свободы, Он помогает нашему доброму произволению, вразумляя, наказывая, просвещая. На нашу жизнь невидимо действуют в этом отношении потусторонние силы, ибо у каждой души есть Ангел-хранитель, который бережно ведет душу к спасению, есть помощь угодников Божиих, заступничество и ходатайство Матери Божией. Господь Своей волей ставит нас в такие жизненные положения, которые помогают нам идти по надлежащему пути. Он действует на нашу душу и таинственными неведомыми путями, и через святую Церковь, и через определенных людей, которых посылает на нашем пути.

<…> Неизвестный. Но если «злая воля», действующая в нас, окажется сильнее, если зло не по силам пережить во благо? Тогда Бог «попускает» человеку погибнуть?

Духовник. Никогда. По церковному учению, активная Божественная воля, попускающая зло, всегда пресекает действие на нас злой воли, через которое создается непосильное искушение. Божественный Промысел попускает зло только потому, что оно может быть пережито во благо нашего спасения, и потому не допускает зла «непосильного». Если зло попущено Богом — это всегда значит, что оно для нашей нравственной задачи посильно, а потому и каждый человек, не переживший его во благо, согрешает и сам за это несет ответственность перед Богом. Церковь не знает «непосильных искушений». В Слове Божием говорится прямо: «...верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил...» (1 Кор 10:13).

Неизвестный. Но еще один вопрос: а как же судьба злых людей? Что значит в отношении их Промысел Божий? Бог попустил им совершить зло. Он не пресек их свободной воли, ну и что же? Почему Божественная воля «не пресекла» — я понял. Бог не хотел лишать людей свободы и делать их «механическим явлением». Пусть так. Но ведь Промысел — это забота о спасении. В чем же выражается эта забота в отношении людей, совершающих зло?

Духовник. В том же, в чем она выражается и в отношении тех, кому делается зло. Господь всем хочет спасения. И никого не лишает свободы. Не добрых только, но и злых Он ведет ко спасению, и все, что я говорил об активном значении Божественной силы в деле нашего спасения, относится одинаково и к добрым, и к злым. Он и злым помогает освободиться от рабства греху, помогает и их доброму произволению, вразумляя, наказывая, просвещая, каждому давая потребное.