Зачем Церкви нужно свое министерство информации?

Христос не нуждается в имидже.

Есть ли у Церкви информационная политика? Какую картину дня церковной жизни она хотела бы представлять и какую видит на самом деле? Глава синодального информационного отдела РПЦ, главный редактор журнала "Фома", профессор МГИМО Владимир Легойда рассказал в интервью "Российской газете" о попытках выстроить информационную политику церкви.

Эффекты веры и недоверия

Российская газета: От работы вашего отдела во многом зависит имидж Церкви - ее образ в глазах современного общества. Каким вы его хотите видеть?

Владимир Легойда: Несколько лет назад я спросил главного редактора одного из ведущих аналитических журналов: "Какое место духовно-нравственные и религиозные вопросы занимают в большой общественной дискуссии?" Он ответил: "Никакого". К сожалению, во многом он был прав. О религии у нас говорится вроде бы очень много, но нередко либо в "фольклорном" аспекте (рецепт кулича на Пасху и т.д.), либо в скандальном - религиозные новости могут стоять в одном ряду с разводами светских персонажей, летающими тарелками и т.п. А это не то чтобы понижение, но очевидное искажение "предмета". Поскольку мы хотим, чтобы голос Церкви звучал в медийном пространстве, мы должны участвовать в формировании большой "повестки дня". Не оправдываться, когда нас втаскивают в скандал, а предлагать свои темы.

А образ Церкви лучше искать в Евангелии. Христос сказал апостолу Петру: "...созижду Церковь Мою, и врата ада не одолеют Ее". И два тысячелетия Церковь является несокрушимым местом спасения, соединения с Богом. Церковь открыта для каждого, но никому не навязывается, хранит традицию, но проповедь ее ежедневно актуальна... Наша же работа - в том, чтобы делать слово Церкви максимально доступным, в том числе с учетом новейших технологических инноваций, стремительного информационного темпа современного мира.

Патриарх недавно на заседании Высшего церковного совета сказал о цели развития системы церковного "менеджмента" - сделать миссию Церкви в современном мире более эффективной. Эта же цель движет и сотрудниками нашего отдела.

РГ: Что Церковь может предложить сегодняшнему медийному пространству?

Легойда: Как я отметил, Церковь - это пространство, где человек общается с Богом. Об этом и надо стараться говорить - в том числе и в СМИ. Скажем, один из главных вопросов для верующего человека: "Что значит - быть христианином?" И что значит - быть христианином сегодня, в XXI веке. Разговор о вере - в первую очередь есть разговор о Христе. И это не про имидж: Христос в имидже не нуждается. Здесь другие творческие проблемы - как вместить в формат СМИ то, что не вмещается ни в какие человеком созданные форматы? Есть и задачи попроще: противостоять той -мифологии, которая сегодня складывается вокруг Церкви. Вот несколько мифов навскидку: Церковь слилась с государством, Церковь страшно богатая, но не помогает людям.

Кроме мифов, есть еще эффект недобросовестной и непрофессиональной работы коллег-журналистов. Я уже могу написать учебное пособие со множеством накопленных за два года примеров того, как журналисты вольно или невольно искажали то, что говорил Патриарх или делала Церковь. Вот один из недавних: на заседании Координационного комитета по поощрению социальных, культурных, образовательных, информационных инициатив под эгидой Церкви Патриарх рассказал, что утром в машине обсуждал со своим водителем проблему роста тарифов ЖКХ. И заметил: "Люди не понимают, почему так стремительно увеличиваются тарифы на жилье: в два-три раза за год без предоставления соответствующих услуг". В некоторых СМИ тут же написали: о том, что цены на ЖКХ растут, Патриарх узнал от своего водителя! Чем не пример для учебника по информационной журналистике - как не надо писать заметки? Похожим образом были искажены и слова Патриарха после трагедии на Гаити. Честное слово, порой хочется вслед за Никитой Михалковым завести видеоблог, чтобы дать людям возможность сравнивать реальность высказываний с вольными интерпретациями журналистов.

РГ: Самый надоедливый миф о Церкви?

Легойда: Церковь нередко воспринимают как корпорацию, по аналогии с другими социальными институтами. И тогда то, что для людей Церкви является главным, может восприниматься как прикрытие для мифических "подлинных интересов". Например, перед каждой поездкой Патриарха на Украину нам с упорством, достойным лучшего применения, задают один и тот же вопрос: "А зачем он на самом деле туда едет?" Ответы про молитву у святынь и пастырское общение с верующими пропускают мимо ушей. А потом пишут, что подлинные цели визита лежат в области политики. Получается, что все мы - циники неверующие и лишь придумали себе веру, чтобы решать иные задачи?

Другая сторона медали: воспринимать Церковь лишь в мистическом смысле и утверждать, что любая организация ее работы профанирует высшее предназначение. Здесь мифы порой рождаются из самых лучших побуждений, стремления разобраться в сложностях церковной жизни. Скажем, человек пытается объяснить, в том числе и самому себе, наличие в Церкви одновременно самоотверженности, святых и недостатков и дурных людей. И делает предположение о том, что на самом деле есть не одна, а две Церкви: земная и небесная. При этом церковные чиновники, аппаратчики и управленцы, - это "приземленная", здешняя Церковь. А есть еще "одухотворенная", возвышенная, истинная, где Бог и святые и где не может быть ни менеджмента, ни денег за свечи в храмах, ни священника на иномарке.

РГ: Это не так?

Легойда:  Нет. В церковной жизни всегда было небесное и земное измерение. Церковь - это Тело Христово, корабль нашего спасения, где через таинства человек соединяется с Богом; но это и организация, действующая по естественным законам управления, порядка. Как душа и тело в человеке. Тело не презренно, оно необходимо. И конфликт возникает не тогда, когда телесная жизнь правильно организована, но, напротив, когда она никак не управляется.

Я знаю многих молодых священников, игуменов, честно, ревностно, с любовью, не жалея сил и здоровья, вкладывающихся в административную работу, радеющих за то, чтобы в служении Церкви не было проблем, издержек, перекосов. А они удостаиваются безжалостной критики журналистов за то, что осмеливаются не только в храмах служить, но и "менеджментом" заниматься.

Не спорю, любая бюрократия очень часто и очень быстро коснеет, черствеет, ее все время надо держать в состоянии бодрствования, в том числе - прямой критикой. Но не надо вместе с плевелами выдергивать пшеницу. По крайней мере, Евангелие прямо говорит, что отделять зерна от плевел будет Сам Господь - в нужное время.

Детектор правды

РГ: В какой мере вы, а в какой журналисты определяют картину новостей о Церкви?

Легойда: Мы стремимся задавать основные акценты в этой картине. Когда ее определяют журналисты, нередко пропадает существенное. Пример: сгорел клуб "Хромая лошадь", произошла ужасная трагедия, Патриарх выступил с соболезнованием. В СМИ появилось упоминание с цитированием. Но "за кадром" остались его призыв к молитве, его указание на ответственность за людей, которую несут владельцы таких клубов, напоминание о том, что пост (а эта трагедия случилась в Рождественский пост) - это не время для безудержного веселья.

Еще более досадно было, когда ответ Патриарха на вопрос Дмитрия Киселева в интервью ВГТРК о главной встрече в жизни Предстоятеля в прошлом году прошел практически незамеченным коллегами-журналистами. Святейший сказал, что таким событием считает для себя визит в хоспис. Но почему-то ни одно издание не вышло с заголовком "Главной встречей в ушедшем году Патриарх считает посещение детского хосписа"? Понятно почему: кому интересно, что у Патриарха болит сердце за умирающих детей, вот про водителя и ЖКХ - это поинтереснее, это инфотейнмент...

РГ: Это можно изменить?

Легойда: Конечно. Вот представьте, что кто-то из журналистов взялся бы вести колонку "О чем на этой неделе говорил Патриарх", или "О чем на этой неделе говорили в Церкви?" - на основании реальных высказываний, проповедей; исходя из того, что важно для самой Церкви. Уверяю вас, картина была бы иной. И тема "дресс-кода" никогда бы не стала первой при разговоре на церковную тему. И многие важные мысли, высказываемые в проповедях и выступлениях Патриарха, не прошли бы мимо людей.

РГ: Русская православная Церковь сегодня - это "открытый институт"?

Легойда: Главное в Церкви - жизнь во Христе - никогда не было тайной: приходи и смотри, участвуй. За право быть "открытой" - открыто исповедовать свою веру - тысячи христиан в разные эпохи заплатили своей жизнью. Православные священники и епископы не прячутся от людей. Иное странно: ведь их задача - служить Богу и людям. А тем, кто прячется, Святейший Патриарх недавно недвусмысленно сказал в одном из своих выступлений: "Те, кто связывает служение Господу в XXI веке с комфортом, с благополучием, с легким образом жизни, должны сойти с поезда - чем раньше, тем лучше. Это имеет отношение к архиереям, к священникам, к монахиням, к монахам - ко всем".

Священноначалие стремится сегодня сделать происходящие в церковной жизни процессы предельно понятными - прежде всего, самим церковным людям, стремится вовлекать их в обсуждение и решение церковных проблем. Для этого создано Межсоборное присутствие. И поэтому Патриарх всегда говорит о том, как важно общецерковные решения не "посылать в регионы из центра", но тщательно готовить, изучая ситуацию в епархиях, мнение правящих архиереев.

Конечно, есть сферы церковного бытия, жизни человека в Церкви, которые нельзя открывать. Из понятных и неоспариваемых - тайна исповеди. В прошлом году начал работу общецерковный суд. Мы публикуем решения, которые он принимает. Но когда обстоятельства рассматриваемого дела касаются нравственных вопросов, отношение к такой информации - как к тайне исповеди.

РГ: В первохристианские времена исповедь не была тайной.

Легойда: Но она была открытой только для своей общины, где все друг друга знали. Это усугубляло эффект работы совести. Сейчас ситуация принципиально другая. Церковь никогда не превратится в аналог современного телевидения, внедряющегося вглубь человека и вываливающего на публику исповедальные вопросы, как в программе "Детектор лжи".

Повторю, мы хотим строить нашу информационную работу на принципах открытости. Это нелегко. Сознание многих пожилых священников сформировалось в советское время, они хорошо помнят и прессинг со стороны власти, и нападки со стороны СМИ, и их порой излишняя осторожность имеет вполне естественное объяснение. Кажется, протодиакон Андрей Кураев заметил по схожему поводу: нам 70 лет ломали ноги, а теперь хотят, чтобы мы станцевали польку-бабочку. Так не бывает, для перемен нужно время.

Церковь как ньюсмейкер

РГ: На информлентах много религиозных новостей. Церковь становится "ньюсмейкером". Какие особенности у этого ньюсмейкерства?

Легойда: Наша главная задача в этом плане - реакция на острые, больные темы, которые касаются всех. Ущемление прав ветеранов, насилие над семьей и детьми, наркотики, коррупция - это общественные язвы, на которые Церковь не может не реагировать. Ограничения естественны - любая политизированность. Скажем, после печальных событий на Манежной площади некоторые СМИ пытались склонить Церковь и Патриарха занять ту или иную позицию, сходную с позицией политических партий! Или вообще столкнуть в оппозицию государству.

Но Церковь не может быть в оппозиции, поскольку оппозиция предполагает борьбу за власть. Говорить с властью жестко Церковь может, а порой и должна. Но в оппозицию уходить - нет. Церковь никогда не станет лоббистом какой-то группы влияния. Она может быть только "лоббистом интересов человеческой души".

РГ: Как бы вы назвали церковное время, которое мы переживаем?

Легойда: В конце ХХ столетия в жизни освобожденной Церкви появилась некоторая успокоенность. Храмы строятся, священнослужителей никто не гонит - кажется, есть время на неспешное развитие. Но это время осознания своей ответственности. Тот настрой, который задает нам Святейший Патриарх, возвращает нас к смыслу евангельской притчи о человеке, который очень самонадеянно строил планы, но которому Бог сказал: "безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя". Кто знает, сколько у нас времени: у отдельного человека, у Церкви?

А время непростое. На одной чаше весов - 4 часа у телевизора в день (средний показатель для жителей России), а на другой - в лучшем случае 2 часа в неделю в храме. Но это лишь показывает, что Церкви предстоит еще очень много трудов. И поэтому то напряжение, с которым Церковь говорит о строительстве новых храмов, о присутствии уроков религиозной культуры в школе, священнослужителей в армии, связано только с одним - мы понимаем, что мало делаем. И как исходить из каких-то других максим, если Евангелие говорит нам именно об этом?

РГ: Образ Патриарха тоже задается информацией о нем?

Легойда: Патриарх как личность настолько самодостаточен, целен и глубок, что ему не нужно создавать дополнительного образа. Святейший начинает говорить - и образ создается сам. Недаром же программа "Слово Пастыря" стала важным явлением в медийной жизни. Поэтому наше дело - лишь ассистировать, технически обеспечивать максимальное широкое распространение информации о служении Патриарха. Сказать, что Патриарх много работает, - почти ничего не сказать. Сегодня многие много работают. У Патриарха качественно другое восприятие времени: он просто не способен тратить время попусту. Даже во время официальных встреч и юбилеев, где, как говорят, сказанное всегда надо "делить на 16", Патриарх никогда не произносит дежурных, пустых фраз, но всегда говорит о том, что важно, что задевает за живое. Представители ли власти его слушают, духовенство ли - не важно. Мне кажется, это исходит из евангельской максимы, что за каждое праздное сказанное слово мы дадим ответ.

Источник: Российская газета, выпуск №5461 (85) от 21.04.2011г., беседовала Елена Яковлева

Водою и кровию и духом. Толкование на Евангелие от Иоанна

Книга Епископа Кассиана (Безобразова)
Епископ Кассиан (Безобразов)

Предлагаем Вашему вниманию книгу Епископа Кассиана Безобразова (1892-1965) - "Водою и кровию и духом. Толкование на Евангелие от Иоанна".

Париж, Москва, 2004. Также 2001 год, "Грааль", Пушкино. 252 с.

Об авторе
Свящ. Франсуа Руло: Епископ Кассиан Безобразов как экзегет Иоанновских писаний

Cегодня издание нового толкования на Евангелие от Иоанна не нуждается в каком-то особом оправдании: каждое поколение христиан должно для себя и по-своему прочитать духовное Евангелие. Однако может возникнуть вопрос: почему мы избрали толкование, которое в основном было составлено между 1958 и 1960 гг., т. е., принимая во внимание ритм, в котором развивается современная экзегетика, очень давно? Действительно, с той поры изменилась проблематика, стала иной природа споров, а прежде всего была проделана огромная работа. Иоанновские штудии — многочисленны и глубоки. И почему бы не обратиться к исследованиям более поздним, учитывающим все современные работы по Евангелию от Иоанна? Например, к исследованиям о. Ксавье Леон-Дюфура.

Епископ Касcиан Безобразов (1892-1965), автор публикуемой здесь работы, обладает как бы двойным преимуществом, оправдывающим наши усилия по опубликованию его исследования: в одно и то же время он — свидетель традиции и современности. Вначале он недолгое время учился на Протестантском факультете в Берлине, но — прежде всего — много времени отдал изучению фундаментальных работ немецких экзегетов той эпохи; затем несколько лет, с 1939 по 1946, он провел на Афоне, в монастыре Святого Пантелеимона, где сохранилось древнее наследие русского монашества. Таким образом он соединил научный экзегетический поиск современного Запада и духовную традицию византийского Востока.

Если же мы вспомним, что на протяжении всего советского периода в России не было опубликовано ни одного сколько-нибудь значительного исследования в религиозной области (за исключением нескольких богослужебных книг), ибо всякий поиск в религиозно-духовной области подвергался строгой цензуре или идеологически направлялся сверху, — тогда важное значение труда епископа Кассиана раскроется во всей полноте. Действительно, труд этот восстанавливает связь между изначальной русской исследовательской традицией и нашим временем: работа епископа Кассиана представляет собой недостающее звено между экзегетическими исследованиями в России в период до и после советской эпохи.

Исследование Иоанновских писаний неизменно занимало особое место как в личном духовном размышлении, так и в научной деятельности епископа Кассиана. С большой долей вероятности можно утверждать, что Апокалипсис Иоанна стал первой темой его исследований. При этом ученый не отделял его от прочих Иоанновских писаний, к изучению которых он обратился в последующие годы.

Об особом интересе к Иоанну свидетельствуют многие публикации в ту пору еще молодого исследователя. В 1930 г. он опубликовал в журнале «Путь» статью под названием «Книга о семи печатях», в которой было рассмотрено четыре работы, посвященные Апокалипсису (Ало, Шарль, Зан, Ломейе). В 1939 ученый опубликовал «La Pentecote Johannique (Jo XX, 19-23)» («Иоанновская пятидесятница [Ин. XX, 19-23]»), которая явилась темой его научной диссертации на Протестантском факультете г. Монпелье (работа над ней началась уже в 1927 году). После войны он привез с Афона работу, озаглавленную «Водою и кровию и духом (I Ин. V, 6-8)», которая впоследствии стала докторской диссертацией, которую он защитил в Парижском Богословском институте 16/29 июня 1947 года. В 1951 году в журнале «Церковный вестник» им была помещена рецензия на посвященную Апокалипсису книгу Братсиотиса. В 1955 году в «Православной мысли» (№ X, с. 140-152) он публикует рецензию на три книги, среди которых находилось исследование Додда (С. Н. Dodd. The Interpretation of the Fourth Gospel). И наконец, он составляет введение в Евангелие от Иоанна — лекции, которые он читал в Парижском Богословском институте и которые затем легли в основу публикуемого нами «Толкования на Евангелие от Иоанна». Рукопись помечена датами — 1958 и 1960. Однако на протяжении всей своей жизни автор постоянно возвращался к этому труду, дополнял его и вносил в него исправления.

Безусловно, публикации епископа Кассиана не ограничиваются Иоанновскими штудиями и охватывают весь корпус Нового Завета. Однако можно сказать, что Евангелист Иоанн неизменно стоял в центре размышлений автора, будучи его излюбленной и избранной темой. Что же касается «Толкования на Евангелие от Иоанна», оно занимает особое место среди всех посвященных Иоанну работ Кассиана Безобразова, ибо, по его собственным словам, «речь идет о деле всей <его> жизни».

В чем заключаются особенности подхода к Евангелисту Иоанну, характерные для экзегетического метода преосвященного Кассиана? В чем состоит суть используемого им метода?

Вообще говоря, можно утверждать, что существует два типа экзегезы — современный и древний: один — научный, другой — духовный; один — аналитический, другой — синтетический; один — исторический, другой — символический. При этом они никак не исключают друг друга, но являются двумя подходами, которые неотделимы один от другого и на практике взаимно дополняют друг друга, ибо каждый выделяет особый аспект Писания. Именно поэтому их различие — чисто теоретическое — облегчает задачу, так как позволяет лучше выделить две тенденции, две школы, которые направляют экзегетические поиски прошлого и настоящего.

В современном экзегетическом исследовании, проводимом на строго критической основе, используются все ресурсы исторического знания, как и все аналитические возможности, дабы раскрыть точный смысл текста. Благодаря этому исследователь может более надежно уйти от всякого субъективного прочтения, всякого поползновения наделить то или иное место Писания абсолютным, вневременным смыслом, вырвать его из того исторического контекста, в котором оно было рождено. Подобный технический и исторический анализ вполне естественным образом обращается к воззрениям синтетическим, учитывающим всю совокупность контекста Священного Писания. Таков научный метод современной экзегетики: он способен предохранить нас от субъективного прочтения текста, но вместе с тем подвержен риску лингвистической редукции.

При ином экзегетическом подходе исследователь не придает особого значения происхождению текстов, но воспринимает их непосредственно как Слово Божье, то есть в вере, дабы осветить ее путь. Такая экзегеза все внимание уделяет символическому смыслу — смыслу неизменно новому — постоянно просвещающему каждого читателя Священного Писания. Такой духовный или символический метод предохраняет от лингвистической редукции, но — в том случае, когда он используется вне аутентичной традиции Церкви, — связан с опасностью субъективного и даже прелестного прочтения текста.

Что же касается преосвященного Кассиана, несомненно, как экзегет он ясно сознает все научные требования первой школы, однако сам в полной мере (следовало бы сказать: глубинно) принадлежит ко второй школе, то есть школе традиционной и патристической. Для него противопоставление науки и традиции, истории и символа лишено всякого смысла, ибо отречение от первого приводит к отказу быть человеком, а отречение от второго — к отвержению христианской веры; однако истинное христианское учение неизменно есть учение богочеловеческое. В этом и заключается та наиглавнейшая «весть», какую епископ стремился определить — раскрывая в Евангелии Иоанна сопряженность между историей и символом.

История и символ не противостоят, но взаимно охватывают и освещают друг друга. Здесь нет требования: «либо история, либо символ», но ясное утверждение того, что история и символ сосуществуют «неслиянно и нераздельно» тогда, когда мы пытаемся осознать всю полноту тайны Христовой. Сегодня подобный — «халкидонский» — подход представляется чем-то самоочевидным. Однако все обстояло по-иному, когда преосвященный Кассиан еще только приступал к своим изысканиям: в ту пору для многих такой подход был новым и дерзким (для Православной же Церкви — вполне естественным и традиционным). Выражая свою мысль более просто и образно, преосвященный Кассиан сравнивает Евангелие с иконой — куском дерева, носящим на себе отблеск Божественной реальности!

Подобная концепция экзегезы определяет и свойственный ей образ действия: постоянно дело идет о поиске наиглавнейшего «сообщения» евангелиста Иоанна, ибо парадоксальным образом в Слове Божьем вначале целокупное единство текста лучше освещает подробности, нежели эти последние — текст. Действительно, наиболее важное — это ясное и отчетливое выявление единства данного по откровению Священного Писания. Используя иной язык, можно было бы говорить о поиске глобального смысла — смысла, который имел в виду богодухновенный писатель и который необходимо заново и как можно более точно раскрыть, чтобы сегодня пользоваться текстом во всей полноте его аутентичного смысла.

В связи с этой центральной Иоанновой вестью скажем еще: преосвященный Кассиан прилагал все усилия к тому, чтобы наиболее точно определить ее, исследуя все Иоанновские тексты — тексты, которые он никогда не отделял друг от друга, ибо усматривал в них единое — трояким и явным образом выраженное — учение: в плане веры — Евангелие; в плане надежды — Апокалипсис; в плане милосердия — Послания.

Следовательно, его поиск состоял отнюдь не в том, чтобы найти план святого Иоанна, — и не потому, что этот вопрос был обойден вниманием ученого; суть дела заключается в том, что экзегет ясно усматривал взаимное наложение различных планов в тексте Иоанна (свет — тень; система седмериц и т.д.). Необходимо было найти иной — менее формальный — ключ, который позволил бы показать, до какой степени история и символ, никак взаимно не исключая, обращаются один к другому и освещают друг друга. Преосвященный Кассиан полагал, что в тринитарной структуре ему удалось найти формулу, наилучшим образом резюмирующую весть святого Иоанна (об этом епископ Кассиан подробно говорит в своей диссертации «Водою, кровью и Духом»).

Тем не менее, говоря о «ключе» к пониманию евангелиста Иоанна, необходимо определить смысл этого слова. Преосвященный Кассиан прекрасно понимает, что Иоанновское откровение — неисчерпаемо и что тот, кто мнит себя способным выразить его во всей полноте, пребывает в глубочайшем заблуждении. И все же епископ Кассиан полагает, что найденная им формула лучше всего отражает историческое и символическое измерение богословия Возлюбленного ученика.

Более того, будучи настоящим ученым, он знает, что наша субъективность неизменно подталкивает нас к совершению ошибки; поэтому он постоянно возвращается к самому тексту, чтобы лишний раз проверить достоверность проводимого синтеза. Именно в этом заключается смысл его изысканий, которые он предпринял в связи с задуманным им новым переводом на русский язык Евангелия от Иоанна (и других Новозаветных Писаний). Нужно было обладать великим дерзновением для того, чтобы предпринять подобную работу в Русской Православной Церкви, которая как бы канонизировала выполненный в XIX веке так называемый Синодальный перевод Священного Писания. Следует отметить, что успешному выполнению его труда во многом содействовали работы одного из его предшественников — выдающегося профессора Петербургской Духовной Академии Н. Глубоковского.

Постоянная забота о верности тексту лежала в основе многочисленных поправок и изменений, вносимых преосвященным Кассианом в «Толкование на Евангелие от Иоанна». Такое постоянное обращение к тексту, терпение, с каким он проводил анализ (который он — увы! — не успел завершить), лучше всего свидетельствует о духе верности, каким был проникнут епископ-экзегет! Он знал, что его синтетическая работа обладает ценностью лишь постольку, поскольку она основана на тщательнейшем анализе текста.

Работа над рукописью труда «Толкование на Евангелие от Иоанна» растянулась на многие годы. В научном отношении необычайно требовательный, епископ-экзегет постоянно дополнял и уточнял свое «малое введение» в Иоанна, Об этом свидетельствует его письмо к нам:

93, rue de Crimee

Paris 19

le 27-11-61

Mon cher Pere,

Je viens de relire votre lettre du 8 septembre que je n'ai pas encore repondue. Pardonnez-moi cette impolitesse de ma part. Il s'agit uniquement d'impolitesse. Il n'est pas question d'oubli ou d'indifference. Je suis ecrase cet automne par un poids exceptionnel de travail. Et les forces qui ont visiblement cede ne sont pas la pour le faire. C'est mon courrier qui en a subi toutes les circonstances; je l'ai pratiquement suspendu.

Mon cours sur St Jean est sans mouvement. Les petits details et notes qui devraient 1'enrichir n'ont pas ete introduits jusqu'aujourd'hui. Dans cet etat je ne peux le publier meme partiellement ni en francais, ni en russe. Je vous suis infiniment reconnaissant de l'interet que vous lui portez. Il m'est tres cher cet interet [ces deux mots sont rajoutes au dessus de la ligne] : c'est l'oeuvre de ma vie.

Votre lettre m'a profondement 6mu. Je garde aussi un souvenir reconnaissant de mes rencontres avec vous et de votre presence, l'annee der-niere, a l'lnstitut, permettez-moi de preciser. un souvenir affectueux. Si on pouvait le repeter? De toute facon, a nos semaines liturgiques vous 6tes toujours le bienvenu (meme si par ddfaut d'organisation qui nous est familier vous ne recevez pas a temps notre invitation formelle!).

Pour vos prieres a Lourdes je vous suis profonddment reconnaissant. Nous en avons besoin et l'lnstitut et moi-meme. Peut-etre moi-meme encore plus que l'lnstitut.

Merci encore pour l'argent que St Georges a envoye, se referant aux cours que vous avez suivis. Nous l'avons accepte, comme expression de fraternite et d'affection, avec reconnaissance.

Que Dieu vous garde et vous bdnisse: vous-meme, pere Andrd, M. Demidoff et tous ceux qui travaillent a St Georges.

Votre devoue en N. S. J. C. † Eveque Cassien

93,rue de Crimеe

Paris 19 27-11-61

Дорогой отец,

Я только что перечитал Ваше письмо от 8-го сентября, на которое я до сих пор не ответил. Простите меня за эту оплошность. Это всего лишь оплошность, а никак не забывчивость или равнодушие. Этой осенью я был раздавлен непомерной тяжестью работы. И моих явно ослабевших сил не хватает для ее исполнения. От этого пострадала моя переписка; я ее практически упразднил.

Оценивая труд преосвященного Кассиана, невозможно ограничиваться общими, вырванными из временного контекста суждениями. Необходимо вспомнить, что он работал в определенную эпоху — эпоху зарождения и развития нового экзегетического метода в изучении Евангелий: речь идет о Formgeschichte или истории литературных форм в Священном Писании. Данная школа стремится вычленить наименьшие литературные элементы, из которых сотканы синоптические Евангелия, дабы постичь их эволюцию — от первоначальной, оральной, формы до их литературной записи, то есть той формы, в какой мы их знаем: познать, каким образом совершился переход от оральной традиции (недоступной нам) к традиции литературной (единственно нам доступной).

Можно утверждать, что преосвященный Кассиан, будучи человеком науки, охотно соглашался с некоторыми результатами, полученными с помощью этого нового метода. Однако этот метод не оказал какого-либо существенного воздействия на него, ибо в его глазах такой подход был глубоко порочен: несмотря на то, что этот метод повел борьбу с иллюзиями либеральной теологии (и с присущим ей «панысторизмом»), для епископа Кассиана он был лишь обновленной формой рационализма, характерного для этой либеральной школы. Безусловно, исторические условия важны, однако не следует смешивать причины и обстоятельства: не следует смешивать человеческую «часть» с Божьей, «историю» с «метаисторией».

Мой курс о святом Иоанне — без движения. Небольшие детали и примечания, которые должны его обогатить, до сих пор не введены в текст. В этом состоянии я не могу его опубликовать, даже частично, ни по-французски, ни по-русски. Я бесконечно Вам признателен за Ваше внимание к моему труду. Оно мне очень дорого: ведь речь идет о деле всей моей жизни.

Ваше письмо меня глубоко взволновало. И я храню благодарную память о встречах с Вами, о Вашем пребывании, в прошлом году, в Институте, — позволю себе выразиться более точно: нежную память. Возможно ли повторить его? В любом случае на наших Литургических неделях Вы — неизменно и всегда — дорогой гость (даже если из-за плохой организации, столь нам свойственной, Вы вовремя не получили нашего формального приглашения!).

Я глубоко Вам признателен за Ваши молитвы в Лурде. Мы нуждаемся в них — и я, и Институт. И я, быть может, еще более, чем Институт.

Еще раз благодарю за деньги, которые Сэн-Жорж прислал за Ваше пребывание на наших курсах. Мы с признательностью приняли их — как выражение братской любви.

Да благословит и хранит вас всех Господь: Вас, отца Андрея, г-на Демидова и всех, кто трудится в Сэн-Жорже.

Преданный Вам в Господе нашем Иисусе Христе

† епископ Кассиан

Из этого вытекает, что в своей работе преосвященный Кассиан придерживался так называемой «внутренней критики», иначе говоря — изучал новозаветную историю и богословие непосредственно в (и через) Новый Завет. Конечно, он полагал, что изучение исторических условий способно уточнить и даже внести ценные дополнения, но для верующего все это весьма незначительно в сравнении с самим текстом. Можно было бы сказать, что епископ-экзегет придерживается прежде всего и превыше всего речения Блеза Паскаля: «Только Бог способен хорошо говорить о Боге».

Вследствие этого, некоторым современным экзегетам может показаться, что выполненная преосвященным Кассианом работа носит характер скорее богословский, нежели в собственном смысле экзегетический, более традиционный, нежели научный. Поскольку данная тенденция действительно присутствует в трудах преосвященного Кассиана, мы постараемся так или иначе объяснить эту черту; затем мы увидим, в чем эта критика может и должна быть уточнена.

У преосвященного Кассиана можно встретить своего рода подсознательное недоверие ко всему, что исходит от инославных традиций. Современный же экзегетический поиск есть главным образом протестантское начинание, и особенно Formgeschichte, которое оказало на современных библеистов столь сильное влияние, что в один из моментов стало напоминать своего рода революцию, готовую покончить с самим Преданием и, следовательно, с Православием. Подобный революционный характер нового метода мало в чем мог укрепить доверие эмигранта, из-за революции вынужденного покинуть свою страну.

Вместе с тем иное, по своей природе более религиозное, соображение позволит нам лучше понять позицию преосвященного Кассиана: в нем соединились пастырь и ученый. По своему личному призванию он — экзегет, но прежде всего он — епископ, долженствующий пасти вверенное ему стадо Христово. Больше того, он епископ общины изгнанников, после тяжких испытаний потерявших родину. Если мы забудем об этих обстоятельствах жизни пастыря, мы не сможем понять творчество экзегета. Ибо какой-нибудь ученый муж, быть может, выразит недоверие к работе Кассиана, посчитав ее недостаточно научной; а какой-нибудь церковному пастырю эта работа может показаться слишком научной — в плане непосредственных нужд народа Божьего.

И тем не менее предлагаемая работа принадлежит перу подлинного ученого. Об этом свидетельствует уже тот факт, что, встретившись с тем или иным Иоанновым речением, экзегет, не колеблясь, признается в том, что здесь он столкнулся с трудной проблемой и не видит путей для ее решения. Достойно внимания и то, что преосвященный исследователь умел проявлять гибкость и зачастую ставил под вопрос собственную работу: его поиск — подлинное изыскание; и при необходимости он, не колеблясь, отказывается от некоторых своих суждений. Так, говоря о своей работе «Иоанновская Пятидесятница», епископ Кассиан признавал, что в ней содержатся труднозащитимые положения. Еще раз: терпение и забота, с какими он постоянно исправлял и дополнял свое «Толкование на Евангелие от Иоанна», лучше всего свидетельствуют о том, что в нем человек науки и человек веры с неизменным постоянством и смирением пребывали в поиске объяснения, которое отвечало бы как требованиям науки, так и требованиям веры.

Таково в общих чертах экзегетическое творчество преосвященного Кассиана. В целом оно представляет собой нечто впечатляющее: новый перевод Нового Завета, новый ключ к пониманию Иоанна, раскрываемый в его диссертации, и, наконец, новое подробное толкование на Евангелие от Иоанна. Можно ли сомневаться в том, что творчество преосвященного Кассиана окажет плодотворное влияние на умы в современной России? Можно ли сомневаться в том, что отныне в своем прочтении Священного Писания русский верующий народ (как и экзегетическая работа в России) будет запечатлен столь новым, полным и уравновешенным трудом?

В заключение коснемся еще одного, совершенно иного по своему характеру вопроса: как объяснить тот факт, что в западном издании публикуется текст, в котором многие пассажи Евангелия от Иоанна интерпретируются скорее в православном, нежели католическом смысле, и особенно во всем том, что относится к роли апостола Петра в ранней и современной Церкви?

В личном плане у преосвященного Кассиана было много друзей в западной католической среде; известно также, что он находился в числе православных, приглашенных на Второй Ватиканский Собор; однако он мог занимать позиции, явно противоречащие учению Католической Церкви. Епископ Кассиан — живой участник периода до Второго Ватиканского Собора, то есть эпохи, на всем протяжении которой резкая полемика между католиками и православными являлась как бы общим правилом. Поэтому неудивительно то обстоятельство, что антикатолицизм и открытость по отношению к Католической Церкви в нем как бы сосуществовали. В этом смысле преосвященный Кассиан есть представитель переходного периода — периода, который ушел в прошлое и в котором мы, тем не менее, должны ясно различать как свет, так и тени.

В этом еще одна причина, оправдывающая публикацию труда преосвященного Кассиана. Ибо труд этот свидетельствует о том, что сближение между Церквами началось задолго до Второго Ватиканского Собора; как и о том, что поиск единства зачастую велся с помощью весьма скромных средств, усилиями и трудами людей, исполненных терпения и чистосердечности.

В силу сказанного публикуемая работа епископа Кассиана может послужить своего рода пробным камнем: тот, кто — сознательно или бессознательно — стремится сохранить или даже усилить разделение между христианами православными и католическими, воспечалится. Всякий же человек, страдающий от разделения и желающий исполнить заповедь Иисуса: «Да будут все едино», — возрадуется. А «единое на потребу» — не есть ли оно послушание слову Христову?

«Толкование на Евангелие от Иоанна» впервые было опубликовано нами по рукописи, хранящейся в архиве Парижской Славянской библиотеки (см.: Символ. 1995. № 34. С. 15—190). В приложении к настоящему изданию труда преосвященного Кассиана Безобразова мы сочли целесообразным поместить его статью «Водою и кровию и духом» (впервые опубликована в: Православная мысль. 1948. Вып. VI. С. 103—124), а также выполненный им перевод Евангелия от Иоанна.

Ф.Руло 15 ноября 1996

Валентин Свенцицкий: Война и Церковь

Свенцицкий Валентин Павлович
Автор: прот. Валентин Свенцицкий (30/11/1881 - 20/10/1931)
Публикуется: Свенцицкий Валентин, прот. Диалоги: Проповеди, статьи, письма / Сост. С.В. Чертков. М.: ПСТГУ, 2010. С. 405-435, 512-513.

Кто из священников, особенно военных, не встречался с вопросом:

- В Евангелии сказано: "Не убий", "взявшие меч от меча и погибнут", "любите врагов ваших", -- а вы, батюшка, молитесь о "даровании победы", благословляете убийство и войну?

И кто из священников сам не смущался этими вопросами?

В "Катехизисе" Филарета сказано:

"Вопрос. Всякое ли отнятие жизни есть законопреступное убийство?

Ответ. Не есть беззаконное убийство, когда отнимают жизнь по должности, как то:

1) Когда преступника наказывают смертию по правосудию.

2) Когда убивают неприятеля на войне за государя и отечество" 1.

И больше ни слова!

У духовных писателей вы можете прочесть похвальные статьи героям, умирающим на поле брани. Но сами по себе "похвалы" ещё не есть доказательства. И сколько бы таких похвал ни писалось – вопрос о христианском отношении к войне по существу остаётся нерешенным. Великий философ русской земли Владимир Соловьёв писал о смысле войны, но многие ли средние интеллигенты, не говоря уж о людях малообразованных, читали его нравственную философию ("Оправдание добра") или "Три разговора"?

В общем, вопрос о христианском отношении к войне – замалчивается. Его считают "щекотливым".

В лучшем случае готовы "простить" священникам, что они по житейской слабости идут на "компромисс", благословляя войну: "Жена... дети..." В худшем случае – заподозревают с их стороны злостный обман.

Отказывающиеся "по религиозным убеждениям" от военной службы вызывают общее сочувствие: в них готовы видеть более последовательных христиан.

Заповедь "не убий" так категорична, что всякие попытки примирить её с допустимостью для христиан войны кажутся неискренней софистикой, направленной к оправданию заведомого зла.

А между тем не подлежит никакому сомнению, что Православная Церковь глубоко права в своём отношении к войне. Христианство принципиально войны не отрицает. Не всякая война является злом с христианской точки зрения. Может быть такая война, благословить которую не только не есть "компромисс", а прямой долг Христианской Церкви.


II


Всё самое живое, самое одухотворённое можно превратить в мёртвую букву закона.
"Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас" (Мф. 5, 44).

Эти слова сожгли языческий мир. Ибо они были не только "заповедью", но и выражением Божественной любви к людям.

Так говорил Тот, Кто добровольно взял на Себя все грехи мира. Так говорили ученики Его, для которых эта любовь была не отвлечённым "правилом", а живой действительностью.

В наши дни даже здесь оказался возможен мёртвый догматизм, превращающий дух животворящий в мертвящую букву отвлечённой догмы.

Лев Толстой – один из самых опасных врагов Христианской Церкви.

По двум причинам:

Во-первых, он абсолютно искренен в своих ошибках.

Во-вторых, самые антихристианские его заблуждения в области теоретической и нравственной переплетаются с подлинно христианскими писаниями. В результате истина покоряет сердце, а вместе с истиной неподготовленными людьми жадно воспринимается лживое, "упрощённое" Евангелие от Толстого, опустошающее душу, отрывающее верующих от Христианской Церкви.

Что же получается в результате?

А вот что.

Толстовские ученики не имеют души Толстого. Он не мог передать им своего сердца, своей совести, своего гения. Он передал им учение. Это учение отвергает Божественность Христа и Церковь с её таинствами, пытаясь всё заменить заповедью о любви и непротивлении злу.

Но живое чувство любви встречает на пути своего возрастания непреоборимые препятствия в злой, греховной нашей природе и в злой, греховной окружающей нас среде, представляющей из себя "собирательное зло", накапливавшееся веками.

Эти препятствия могут быть преодолены только соборными усилиями Церкви. Вот почему всякий оторвавшийся от Церкви преграждает себе путь и к заповеди о любви, понимаемой не как отвлечённое правило, а как достигнутое состояние духа, которое апостол определяет словами "совокупность совершенств". Не получая благодатного питания от церковного организма через таинства, человек остаётся одиноким со своими индивидуальными силами в борьбе против мирового и природного зла. В результате жизнь его замирает. И все призывы к "любви" неминуемо вырождаются в безумное "учение".

Громадная разница: сделать что-нибудь, потому что любишь человека, или сделать что-нибудь, потому что надо любить человека.

В первом случае живое чувство, во втором – "правило", "долг", "догма".

Живое чувство любви никогда не ошибается. Оно всегда истинно. Его "внутренняя логика" может служить проверкой для теоретических рассуждений.

"Правило", основанное на рассудке, легко может оказаться ложью, потому что достаточно одной логической ошибки в начале, чтобы в конечных выводах уйти в совершенно противоположную сторону от истины.
Ни в чём это не сказывается с такой очевидностью, как в рассуждениях "толстовцев" о войне.

Не любя людей по-христиански, а лишь признавая учение об этой любви, они решили вопрос о войне по букве закона, по мёртвой догме, и хотя, по видимости, как будто бы отвергая войну в принципе и отказываясь от воинской повинности "по религиозным убеждениям", исполняют заповедь о любви к врагам, – по духу, по внутреннему живому смыслу христианства искажают его настолько же, насколько являются искажением живого образа человека "восковые" фигуры в музеях.

Как же христианин должен относиться к войне, решая этот вопрос по совести и духу, а не по мёртвой догме?


III


Война – великое бедствие. И все доказывающие невозможность для христиан участвовать в войне любят говорить об её ужасах.

Выходит так:

Оправдывающие войну не понимают, как она ужасна, – если бы понимали, тогда бы не оправдывали. И всячески силятся разбудить "чёрствое сердце" рассказами о насилиях, жестокостях и "море человеческой крови"...

Трудно измерять страдания человеческие. И право, я не берусь решать, кому больнее "ужасы войны" – Гаршину, идущему на войну "убивать" 2, или какому-нибудь сектанту, бросающему винтовку и отказывающемуся от воинской повинности "по религиозным убеждениям".

Но во всяком случае надо установить твёрдо:

– Принципиальный вопрос о допустимости или недопустимости войны для христианской совести не стоит ни в какой связи с различием в оценке "ужасов". Ужасы эти признают все – значит, и распространяться о них нечего.

Ведь если война допустима, то вовсе не потому, что она причиняет "одно удовольствие". И если недопустима, то вовсе не потому, что люди видят, до какой степени она ужасна.

Вопрос о войне решается совсем в другой плоскости.


IV


Основная ошибка отрицающих войну заключается в том, что они считают равнозначащими два совершенно неодинаковых слова:
Война и убийство.

Подставляя вместо слова "война" якобы то же самое слово "убийство", по точному слову Евангелия, объявляют всякую войну грехом, ибо убийство грех.

Но надо вдуматься, почему убийство грех. И тогда станет ясно, что "убийство" и "война" далеко не одно и то же.

Заповедь "не убий" дана в Ветхом Завете. И рядом с этой заповедью в том же Ветхом Завете перечисляется великое множество преступлений, за которые полагается "смертная казнь"! Совершенно ясно, что под убийством, запрещённым Богом, разумелось такое убийство, которое было выражением злой воли человека – его "нелюбви" к ближнему. Христос, расширив понятие "ближнего", включив в него и "врагов", естественно, расширил и содержание заповеди "не убий". Но, однако, расширил всё же на основе принципа любви. Убийство и с христианской точки зрения осталось грехом исключительно как нарушение всеобъемлющей заповеди о любви к ближним.

В громадном большинстве случаев убийство действительно является нарушением заповеди о любви, и потому мы привыкли обобщать эту заповедь настолько, что она получила категорический характер. Мы говорим: "Всякое убийство грех".

Но если мы делаем ошибку в отношении содержания заповеди "не убий", когда придаём ей столь безусловный характер, то тем более усугубляем эту ошибку, когда включаем в рамки этой заповеди и войну, т. е. понятие, существенно отличное от понятия "убийства". В убийстве всегда предполагается цель: "уничтожение человеческой личности".

На войне целью является победа, а уничтожение жизни далеко не всегда обязательное средство для достижения этой цели.

Например, если врагу предлагают сдаться на капитуляцию, он соглашается на предъявленные требования и сдаётся – "убийства" не произойдёт, потому что "победа" будет уже достигнута.

Отсюда ясно, что в войне, как в действии, не ставящем себе целью именно убийство человека, вопрос об этом убийстве должен быть перенесён с абсолютной почвы на относительную. Если "убийство" грех, потому что нарушает заповедь о любви, то тем более только та война грех, которая нарушает этот высший принцип любви. Другими словами: не всякая война грех, а лишь та война, которая преследует злую цель, ибо моральное значение войны определяется тем, во имя чего стремятся к победе.


V


Второе заблуждение, тесно связанное с первым, заключается в том, что войну противопоставляют "любви к врагам", упуская из виду, что иногда война может быть неизбежным и единственно возможным проявлением деятельной любви.

Этот вопрос классически решён Владимиром Соловьёвым в "Оправдании добра".

Прочтите следующие строки:

"Смысл войны не исчерпывается её отрицательным определением как зла и бедствия; в ней есть и нечто положительное – не в том смысле, чтобы она была сама по себе нормальна, а лишь в том, что она бывает реально необходимою при данных условиях. ...Например, хотя всякий согласится, что выбрасывать детей из окошка на мостовую есть само по себе дело безбожное, бесчеловечное и противоестественное, однако, если во время пожара не представляется другого средства извлечь несчастных младенцев из пылающего дома, то это ужасное дело становится не только позволительным, но и обязательным. Очевидно, правило бросать детей из окошка в крайних случаях не есть самостоятельный принцип наравне с нравственным принципом спасения погибающих; напротив, это последнее нравственное требование остаётся и здесь единственным побуждением действий; никакого отступления от нравственной нормы здесь нет, а есть только прямое её приложение способом хотя неправильным и опасным, но таким, однако, который, в силу реальной необходимости оказывается единственно возможным при данных условиях. Не зависит ли и война от такой необходимости, в силу которой этот ненормальный сам по себе способ действия становится позволительным и даже обязательным при известных обстоятельствах?" 3

Другими словами, по Соловьёву, "опасный" способ действенно выразить свою любовь в данном случае заключался в выбрасывании младенцев на мостовую, с риском убить их. "Убийство" здесь не было "злою волей". В основе его лежала любовь, желание спасти. Точно так же, когда спасать из пламени приходится целый народ, может быть такое положение, при котором придётся употреблять меры, диктуемые любовью, но влекущие за собой неизбежные жертвы, без которых, при данных условиях, обойтись нельзя.

"Убивать людей на войне", точно так же как "выбрасывать детей на мостовую" (коль скоро иного способа спасения нет), – не является "самостоятельным принципом нравственности", напротив, и здесь требования любви остаются "единственным побуждением".

Таким образом, и здесь моральное содержание "злого убийства" и войны во имя спасения ближних совершенно различно. А потому заповедь "не убий" нельзя распространять и на войну, далеко не всегда противоречащую заповеди любви к врагам.


VI


И наконец, третья и едва ли не самая роковая ошибка принципиально осуждающих войну заключается в том, что вопрос о войне сводят к выбору:

– Или "убий" (это идущие на войну).

– Или "не убий" (отказывающиеся от воинской повинности).

На самом же деле такой выбор совершенно не исчерпывает вопроса. Могут быть войны, при которых христианину приходится решать совсем другое, а именно вопрос:

Кого убить?

Может быть положение, при котором выбирать приходится между двумя неизбежными убийствами. Так сказать, из двух зол – выбирать меньшее.

И тогда христианин, идущий на войну, как бы говорит:

– Если это неизбежно, пусть лучше убит будет преступник, а невинный останется жив.

А отказывающийся от войны выбирает другое:

– Пусть будет убит невинный, а преступник живёт.

В самом деле, представьте себе такой пример: полк солдат защищает мирных жителей от наступающих большевиков.

И мирные жители, и защищающие их солдаты прекрасно знают, что в случае победы большевиков почти всё население будет уничтожено. Опыт прошлого делает это предположение абсолютно достоверным фактом. После нашествия большевиков женщин находили обесчещенными и изуродованными, стариков и детей расстрелянными. При таких условиях, скажите по совести, отказ от продолжения войны можно ли назвать отказом от убийства? Разве полк солдат, бросивший винтовки на основании заповеди "не убий", действительно не убил бы? Разве солдаты, отказавшись защищать ни в чём не повинных людей и тем самым предавшие их на расправу большевиков, не явились бы участниками тех убийств, которые были бы совершены чужими руками?

Надо вооружиться всей недобросовестностью фанатически настроенной мысли, чтобы на вопрос этот ответить отрицательно. И надо совершенно погасить в своём сердце живое чувство любви и подменить его совершенно бездушною догмою, чтобы при таких условиях бросить оружие и воображать, что именно такой "отказ от военной службы" диктуется христианской любовью!

Противники войны спросят:

– Что же: воевать? Убивать?

Да, воевать, и если иначе нельзя победить – убивать. Потому что выбор неизбежен. Выбор не между "убий" и "не убий" – а между "убий" злодейски нападающих большевиков и "убий" ни в чём не повинных мирных жителей, которые будут расстреляны из большевистских винтовок.

В моральном смысле соучастник, попускающий свершиться преступлению, даже виновнее в убийстве чужими руками, чем тот, кто делает это за свой страх и риск. Ведь убийство свершает и тот и другой, но первый рискует при этом своею собственною жизнью и берёт на себя всю ответственность за содеянное, – другой "умывает руки" и, уклоняясь от смертельного столкновения, уклоняется и от моральной ответственности.

Говорят:

– Надо любить врагов. Как же я буду убивать того, кого люблю? Если я люблю – он уже не враг. Если не враг – нельзя убивать.

Да! Надо любить врагов! Но где сказано, что не надо любить мирных, ни в чём не повинных жителей? А если вы будете любить и их – тогда отпадает вопрос о враге. Не потому вы должны защитить беззащитного оружием, что должны "ненавидеть" злодея, а потому, что у вас нет иного способа защитить жертву, которую вы любите по-христиански, от злодея, которого вы тоже любите по-христиански. Вы знаете, что убийство неизбежно – и только потому делаете выбор.

Умыть руки и сказать – я люблю и того и другого одинаково – это значит впасть в такой догматизм, который граничит с самым безнадёжным фарисейским лицемерием. Во-первых, такая одинаковая любовь фактически невозможна, но если бы и была возможна – остаётся ещё, кроме любви, чувство справедливости – и оно должно было бы заставить сделать выбор в пользу невинной жертвы.

Нельзя отмахиваться от вопроса и говорить:
– Я знаю одно: не убий! Это заповедь Божия. Пусть убивает злодей – я заповеди не нарушу.

Нет, нарушишь! Потому что, сколько бы ты ни оправдывался "формальной отпиской", что ты не взводил курка винтовки, значит, не убивал, – для совести, "по существу", останется непреложным, что всякий, имевший возможность защитить от убийцы и не сделавший этого, – сам участник убийства.

Что за оправдание, что ты "любишь врагов" и потому не мог убить злодея, – когда ты мог допустить убийство невинной жертвы? Вы вместе с злодеем убивали её – один спускал курок, другой, имея возможность убить преступника, не помешал ему свершить преступление.

Ссылаться на волю Божию и искать в ней оправдания своему попустительству невозможно!

Нельзя говорить:

– Я исполню заповедь "не убий" – это мой долг, – а там пусть будет воля Божия!

Ведь не без воли Божией и жизнь создаёт такие условия, при которых приходится христианам делать этот страшный выбор между двумя неизбежными убийствами. Не без воли Божией попускаются и злодейские нашествия, и конечно, не без воли Божией поднимают христиане свой меч на защиту невинных людей, точно так же как не без воли Божией некоторые отказываются "от воинской повинности". Значит, "воля Божия" не снимает с нас моральной ответственности за то или иное решение вопроса: "Как поступить в данном случае?"

На формальном основании отказывать в защите и, вместо того чтобы слушаться голоса любви, побуждающего взяться за оружие, повиноваться мёртвой букве, приказывающей его бросить, – а потом ссылаться на "волю Божию" – это значит проповедовать моральное самоубийство.

Итак, при неизбежности выбора между двумя убийствами вопрос сводится к тому, кого считать в данном столкновении злодеем и кого невинною жертвой. Другими словами, вопрос переносится совсем в другую плоскость. Речь идёт уже не о том, допустима или недопустима война в принципе, а какая именно война допустима. Здесь христианин стоит перед оценкой не самой войны, а тех целей, которые она преследует. Отсюда ясно, что христианство допускает войну во имя тех задач, которые совпадают с христианскими идеалами. В несправедливой войне "нехристианским" является не самая война, а та несправедливость, во имя которой она ведётся. И напротив, война благословляется Церковью только в той мере, в какой может быть благословенна её конечная цель.

Подведём итог.

Анализ сущности войны приводит нас к выводу, что с христианской точки зрения война не только допустима, но иногда может быть нравственно обязательной.

Допустима потому, что она не исключает возможности подлинно христианской любви к врагам. И обязательна потому, что иногда она может быть единственной возможной формой для выражения деятельной любви. Это в тех случаях, когда на войне предоставляется выбор не между пролитием и непролитием крови, а между двумя неизбежными убийствами, из которых одно – убийство злодея, а другое – убийство невинной жертвы.


VII


В Евангелии есть одно трудное для толкования место, которое часто приводят противники войны и которое не исчерпывается нашими рассуждениями о войне и убийстве.

Это тот момент в Гефсиманском саду, когда Пётр отсёк ухо рабу и Христос велел апостолу вложить меч в ножны, сказав: "Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут" (Мф. 26, 52).

Ведь как будто бы речь шла именно о защите, да ещё о защите Невиннейшего из невинных? Так, может быть, здесь даётся абсолютное осуждение всякого "военного действия" в принципе?

Ведь апостол хотел защищать, а не "убивать"?

Но и здесь, как в заповеди "не убий", за буквой не видят духовной сущности слов Христа, читают – и не разумеют.

Прежде всего восстановим это событие в памяти по всем Евангелиям. В Евангелии от Матфея рассказывается о нём так:

"...Вот Иуда, один из двенадцати, пришёл, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришёл? Тогда подошли и возложили руки на Иисуса, и взяли Его. И вот, один из бывших с Иисусом, простёрши руку, извлёк меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсёк ему ухо. Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут; или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?" (Мф. 26, 47-54).

Из Евангелия от Марка:

"Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его и ведите осторожно. И, придя, тотчас подошёл к Нему и говорит: Равви! Равви! и поцеловал Его. А они возложили на Него руки свои и взяли Его. Один же из стоявших тут извлёк меч, ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо. Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. Каждый день бывал Я с вами в храме и учил, и вы не брали Меня. Но да сбудутся Писания" (Мк. 14, 44-49).

В Евангелии от Луки:

"...Ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: и к злодеям причтён. Ибо то, что о Мне, приходит к концу. Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно... Когда Он ещё говорил это, появился народ, а впереди его шёл один из двенадцати, называемый Иуда, и он подошёл к Иисусу, чтобы поцеловать Его. Ибо он такой им дал знак: Кого я поцелую, Тот и есть. Иисус же сказал ему: Иуда! целованием ли предаёшь Сына Человеческого? Бывшие же с ним, видя, к чему идёт дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечом? И один из них ударил раба первосвященникова и отсёк ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись уха его, исцелил его" (Лк 22, 37-38, 47-51).

В Евангелии от Иоанна:

"Опять спросил их: кого ищете? Они сказали: Иисуса Назорея. Иисус отвечал: Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут, – да сбудется слово, реченное Им: из тех, которых Ты Мне дал, Я не погубил никого. Симон же Пётр, имея меч, извлёк его, и ударил первосвященнического раба, и отсёк ему правое ухо; имя рабу было Малх. Но Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны; неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец? Тогда воины и тысяченачальник и служители Иудейские взяли Иисуса и связали Его" (Ин 18, 7-12).

– – – – – – –

Не будем выхватывать отдельных фраз из рассказанных событий и превращать их в механические бездушные "правила". Постараемся шаг за шагом воскресить перед собой свершившееся во всём его внутреннем значении. Господь пришёл с учениками Своими в Гефсиманский сад. Он знал, что в эту ночь будет предан на распятие и смерть. Сказал об этом и ученикам Своим.

У учеников "по-человечески" мелькнула мысль: "Защищаться".

Они сказали:

– Господи! Вот здесь два меча.

Христос отвечал:

Довольно.

Он не говорил им, что мечи не нужны. Напротив, в слове "довольно" звучит как бы согласие. Но на что? На "защиту"? Дальнейшие события этого не подтверждают. Защита была отвергнута! Так для чего же было "довольно" мечей?

Ученики, утомлённые тревогой ночи, засыпают. Христос молится. Это молитва Его перед Голгофой. Душа Его скорбит смертельно. Он молится до пота кровавого. О чём молитва Его? Чтобы миновала чаша? Страданий ли "испугался" Сын Божий? О, нет! Он молился о человечестве, о земле, чтобы искупление её не свершалось путём Богораспятия.

"Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет".

После этих слов меч для "защиты" явно не нужен.

Но всё же он нужен для чего-то. Иначе не было бы сказано: "довольно" двух мечей. И вот в саду появляется народ. Многие вооружены. Это "обыск", "облава" на Христа и Его учеников.

Впереди всех Иуда. Воины боятся ошибиться, и потому поручено ученику-предателю дать знак. Этот знак – поцелуй. Чтобы Учитель, как "разбойник", не убежал, а подумал бы, что, если ученик приветствует целованием, значит, бояться нечего.

Но вся обстановка явно говорит о намерениях вооружённой толпы. А слова Христа: "Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?", – уничтожили последнее сомнение.

Апостол Пётр готов к самообороне. И когда воины хотят "возложить руки" на Иисуса Христа, он выхватывает меч и отсекает ухо рабу Малху.

И вдруг неожиданные слова:

– Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

Если "мечом" не надо мешать "Писанию", если оно должно сбыться обязательно – зачем же было одобрять апостолов, запасшихся оружием, и говорить: двух мечей достаточно?

Очевидно, эти мечи нужны были не для защиты, а для раскрытия какой-то тайны в учении Христа, еще не постигнутом учениками.

Если смысл события в запрещении "убивать", то ведь это давно уже было сказано заповедью "не убий".

Так что же раскрывалось нового в этом "мече" апостола Петра?


VIII


Перед вооружённой толпой стоял Сын Божий – Воплощённая Истина и Правда. Эту Истину и эту Правду хотели люди уничтожить силой.

Апостол Пётр усумнился в Правде и поднял меч на Её защиту.

Христос велел вложить меч в ножны не потому, что "нельзя" или "можно" убивать. К убийству и к "проблеме" войны всё происходящее не имело никакого отношения. Речь шла о тяжбе между Божественной Правдой и сатанинской силой. И Христос торжественно засвидетельствовал, что Божественная Правда победит тёмную силу.

А потому – вложи свой меч на его место.

К кому же относятся слова: "Все, взявшие меч, мечом погибнут"? К Петру? В том-то и дело, что они прямо обращены к воинам.

Ты, Пётр, вложи меч на его место, потому что все, подымавшие меч против Правды, погибнут от своего собственного оружия.

Мысль Христову можно передать так:

– Ты, апостол Пётр, хочешь защищать Меня, Сына Божия, высшую Правду и Истину, воплотившуюся в мире. Не делай этого. Это не нужно, ибо все, поднявшие меч против этой Правды, – погибнут.

Что именно так нужно понимать слова Христа о "погибели", особенно уясняется из тех слов, которые непосредственно за тем следуют: "Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов".

Другими словами:

– Я мог бы уничтожить своих врагов силою оружия, но они погибнут сами, потому что подняли меч против Правды.

А потому: "вложи меч свой".

Мы поняли бы Гефсиманское событие только наполовину, если бы не уяснили себе связи "меча" апостола Петра со следующими словами Христа: "Как же сбудутся Писания, что так должно быть".

Что же именно должно "сбыться"?

Только ли распятие Сына Божия? Нет, и победа Его над подымающими меч. Та абсолютная Правда, которую в лице Иисуса Христа хотел защищать апостол, в историческом процессе реализуется в Церкви Христовой. "Как же сбудутся Писания" означало:

– Как же Сын Божий иначе искупит мир, как же иначе создаст Он Церковь Свою, как же иначе исполнится обетование, что врата адовы не одолеют ее?

Таким образом, в Гефсиманском саду не решался вопрос о войне, об убийстве, о защите оружием несчастных жертв, которых оружием же мучают злодеи.

Решался вопрос о судьбе мира. О столкновении Божественной Правды с косною силою и о том, что Божественная Правда, ставшая в мире Церковью Христовой, одержит победу, а подымающие против неё меч погибнут от своего собственного оружия.

Но какое это имеет отношение к защите силой оружия младенца от поднятого на него меча разбойника? Какое это имеет отношение к защите силой оружия моих дочерей, которым грозит бесчестье?

Если в мире Церковь для своего окончательного торжества не нуждается в мече, то из этого не следует, что то или иное проявление зла в форме обиды или жестокости над человеком должно быть мною принято без "сопротивления". Когда тебя ударят в одну щёку – надо подставить другую. Но когда бьют беззащитного ребенка, и я могу силой защитить его, я обязан это сделать, а не подставлять его под новые удары.

По совершенно верному замечанию Вл. Соловьёва, "допускать обиду против себя самого – значит жертвовать собою, и это есть подвиг самопожертвования; допускать обиду других – значит жертвовать другими, и это уже никак не может называться самопожертвованием" ("Оправдание добра") 4.

Но главное, что слова Спасителя "вложи меч твой" имели совсем иное назначение.

Если бы в Гефсиманском саду речь шла о судьбе человека Иисуса из Назарета, об убиении его злодеями, тогда мечи были бы необходимы для защиты. Но вопрос был о Божественной Правде, воплощённой в Христе и реализуемой в Церкви, о столкновении двух противоположных сил – Добра и Зла и о судьбах этого столкновения.

И потому: "вложи меч твой..."

Легионы не нужны! Должно быть показано людям, во исполнение Писания, что распинаемая Правда станет непобедимою Церковью.

Вот в чём лежит религиозный смысл гефсиманского события. А вовсе не в толстовском правиле: если на ваших глазах насилуют вашу дочь и кроме как убить насильника у вас нет иного средства спасти её, – отложите ваше оружие в сторону, потому что "взявший меч – мечом погибнет"!

Какое извращение и религиозной мысли, и религиозного чувства!


IX


Итак, в Гефсиманском саду раскрывались конечные судьбы мира. Воплощаемая в мире Правда – Церковь Христова – была непобедима, вооружённая одним оружием – Крестом, символом Голгофы.

Но исторический путь длинен. Далеко не весь мир "сразу" становится Церковью. Существует мировой процесс, постепенное раскрытие Божией правды в мире. В этом процессе вне Церкви действует масса самых противоположных сил – и злых, и добрых. Церковь одни из них осуждает, другие благословляет – в зависимости от той роли, которую они играют в мировом процессе.

Как ни трудно было апостолам, говоря по-человечески, признать своих гонителей, представителей языческой власти "святою силою", в истории они сделали это по внушению свыше, руководствуясь не разумом и не чувством человеческим, а теми провиденциальными данными, которые открывались им в их духовных прозрениях.

Власть – это организованная сила, покоящаяся на определённых нормах, на законе, который является минимумом нравственности.

Эта организованная сила – необходимое условие бытия народа, ещё не организованного в духе и истине Церковью. Потому – она от Бога.

Но власть государства невозможна без вооружённой защиты. Поэтому апостолы, благословляя власть, как святую силу в историческом процессе, – тем самым благословляли и военную силу, которая служит её основой.

Если бы не было организованной законом власти, человеческое общество превратилось бы в дикую анархию, и если бы не было "войска", люди вооружились бы как разбойничьи шайки. Это было бы гибелью для мира, а значит, и для Церковного дела.

Вот почему, по апостолу, представители власти не напрасно носят меч 5. Временное злоупотребление этим мечом не меняет положительного значения власти в историческом процессе. В принципе власть остаётся "от Бога", потому что в общем она является как бы преддверием к тому внутреннему единству, которое даётся Церковью. Если государство не может создать из людей живого организма, ибо живой организм требует не механического соединения людей, а внутреннего, духовного, мистического их соединения, что и осуществляется в Церкви, если государство не может выполнить этой высшей задачи, то всё же оно может объединить людей для совместной культурной жизни и обеспечить дальнейшее развитие общества.

Признав всякую власть от Бога, апостолы тем самым признали от Бога и вооружённую силу, являющуюся основой государственного бытия. Признали, потенциально, и войну как неизбежный исторический факт.

Церковь не нуждается в "оружии": "вложи меч свой в ножны". Но ведь Церковь – совершенный организм, а государство – организация внешнего порядка. Оно организует людей принудительной силой. Весь мир в целом до церковной организации ещё не дорос. Мир – во зле лежит. В известном смысле это больной организм. И без участия острого ножа иногда нельзя справиться с злокачественною опухолью.

Иного способа защитить своё бытие, как только силою оружия, у государства нет.

И если признаётся добром в историческом процессе государственная организация, должна быть признана относительным добром и та военная сила, которая обеспечивает её существование.

Добром должна быть признана и война, в зависимости от тех исторических причин, которые её вызывают, и в зависимости от тех государственных целей, которые она преследует.

Таким образом, и здесь, вне Церкви, моральный смысл войны определяется конечною целью, во имя которой идёт борьба государства с государством.

– – – – – – – – – –

Итак, из анализа заповеди "не убий" и понятия "войны" вытекает положительное решение вопроса: допустима ли война с христианской точки зрения?

Моральная оценка войны не может иметь абсолютного характера. Война может быть и добром, и злом в зависимости от целей, которые она преследует. Индивидуальная христианская совесть не должна смущаться принципиальным отношением к войне. В принципе война недопустима. Но совесть должна очень смущаться вопросом: во имя чего ведется война? Ибо если не всякая война зло, то и не всякая война добро. Христианин может принять только ту войну, цели которой могут быть благословлены Церковью.

Из анализа событий в Гефсиманском саду вытекает ненужность вооружения Церкви мечом, так как абсолютная Правда и Истина, воплотившиеся в Богочеловеке и в историческом процессе реализуемые в Церкви, – сами в себе носят все силы для своего конечного торжества. Точно так же как поднимающие против неё меч сами в себе носят залог своей погибели.

И наконец, из анализа христианского отношения к власти следует положительное отношение к войне, поскольку она является реально необходимой в историческом процессе.


X


Многие смешивают любовь со слащавой улыбкой. Больному, всё спасение которого в ампутации ноги, вместо "жестокой операции" давать сладенькую водицу – это не любовь!

Или, вы думаете, не было в сердце Сына Божия любви, когда Он бичом гнал торгующих из храма? 6 Или когда Он в пламенном гневе произносил эти грозные слова: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры... Безумные и слепые!.. Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну?" 7

Да, в глазах Христа отражалась зелёная Галилея. Но в них же была запечатлена и грозная Голгофа. Да, Он трости надломленной не переломил. Но Он же проклинал негодную смоковницу и возвещал, что секира уже лежит у подножия мёртвого дерева! 8

В Сыне Божием была Божественная любовь, но не было слабосильной сантиментальности!

Когда-то Победоносцев писал Толстому, что они по-разному понимают Христа.

Для Победоносцева Он Муж, исполненный силы.

Для Толстого – расслабленный.

Я не принадлежу к числу поклонников Победоносцева. Я считаю, что Церковь долго не оправится от того тяжёлого наследства, которое он оставил после себя в качестве обер-прокурора 9.

Но здесь – Победоносцев был прав!

"Непротивленцы" вынули из Христа Его Божественную силу. Они подменили Его сожигающую огнём проповедь сантиментальными словами о "непротивлении злу" и великое дело – спасение мира на Голгофе – свели к простому убийству хорошего человека за то, что он проповедовал целомудрие и вегетарианство!

Выбросив душу, они в мёртвые схемы вдохнули совсем другой дух.

Христос объемлет Собой весь мир. Он всех любит... Всех призывает к Себе. Всем протягивает руку, как утопающему Петру. Но он отметает зло и бросает в огонь мёртвый сухостой.

В руках Его острая секира. Но он бережно блюдёт возрастающий мир, стремящийся к совершенству. И не топчет ногами слабых колосьев – тем более не прикрывает этой расправы сладкой улыбкой, исполненной сознательной или бессознательной фальши.

Тот Христос, который изображается как "толстовец", отказывающийся от "воинской повинности", "не употреблявший мясного", распятый и затем, как все, даже очень хорошие умершие люди, – сгнивший, – это не наш, не христианский, не православный Христос!

Наш Христос – Муж силы.

Слова Его горят огнём негодования, когда Он обличает. Они жгут совесть, когда Он говорит о грехах. Они воскрешают, когда Он одобряет нас.

Наш Христос – победитель мира. Не раб тления, хотя и честный вегетарианец, как думают толстовцы. Наш Христос – Сын Божий, воскресший и победивший смерть, искупивший страданиями Своими мир и давший нам обетование общего воскресения.

Он заповедал нам любить людей – действенною любовью. Нас не остановит страшный выбор, и если в грозный час эта действенная любовь подскажет нам: "Возьми меч – иного пути спасти ближнего твоего нет", – мы бестрепетно возьмём его!

Мы исповедуем, что Господь создал Церковь – и врата адовы не одолеют её. Мы знаем, что Крест – непобедимое оружие правды. Мы знаем, что насильники, подымающие меч против неё, – погибнут.

Но если история мира приведёт нас к неизбежному столкновению с насильниками народа, мы подымем против них свой меч и впереди его понесём Животворящий Крест Господень!

Мы умеем жалеть несчастных. Мы готовы "оставлять долги должникам нашим". Мы готовы прощать личные обиды. Мы готовы отдать последнюю рубашку даже тому, кто требует лишнего. Но когда мы видим, как обижают ребенка или оскорбляют женщину; когда злодеи отнимают последнюю рубашку не у нас, а у нашего ближнего, когда насилию подвергаются беззащитные, слабые, несчастные и иного средства нет спасти их, как только подняв меч, – мы подымем его не во имя своё, а во имя той действенной любви, которую заповедал нам Христос.

Для нас Христос не "смертная тварь" – а воскресший Богочеловек. И учение Его не мёртвый сборник "правил". Не отрывной календарь на каждый день.

Мы исповедуем живого Христа. Мы пребываем в живом общении с Ним в Церкви. И мы веруем не в мёртвые буквы, а в живой смысл Его слов.

Валентин Свенцицкий, 1919 год


ПРИМЕЧАНИЯ

Ростов-на-Дону: Отдел пропаганды Добровольческой армии, 1919. 36 с.
1 Филарет (Дроздов), митр. Пространный христианский катехизис Православной Кафолической Восточной Церкви. Ч. 3. О шестой заповеди.
2 Гаршин Всеволод Михайлович (1855–1888) – прозаик; в 1877 пошёл добровольцем на русско-турецкую войну, был ранен. Свенцицкий особенно высоко ценил его рассказ "Красный цветок" (1883).
3 Соловьёв В. Оправдание добра. М., 1996. С. 340.
4 Там же. С. 383.
5 Рим. 13, 4.
6 Ин. 2, 15.
7 Мф. 23, 13, 17, 33.
8 Мф. 12, 20; 21, 19; 3, 10.
9 Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – обер-прокурор Святейшего синода (1880–1905); принципиальный противник свободного волеизъявления народа в Церкви и государстве. Свенцицкий считал, что его руками правительство "очистило почти все высшие пастырские места не только от христиан, а просто от порядочных людей" (Свенцицкий В. Собр. соч. Т. 2. М., 2010. С. 281).
Прыг: 048 049 050 051 052 053 054 055 056 057 058
Скок: 010 020 030 040 050 060 070 080 090 100
Шарах: 100



E-mail подписка:

Клайв Стейплз Льюис
Письма Баламута
Книга показывает духовную жизнь человека, идя от противного, будучи написанной в форме писем старого беса к молодому бесенку-искусителю.

Пр. Валентин Свенцицкий
Диалоги
В книге воспроизводится спор "Духовника", представителя православного священства, и "Неизвестного", интеллигента, не имеющего веры и страдающего от неспособности ее обрести с помощью доводов холодного ума.

Анатолий Гармаев
Пути и ошибки новоначальных
Живым и простым языком автор рассматривает наиболее актуальные проблемы, с которыми сталкивается современный человек на пути к Богу.

Александра Соколова
Повесть о православном воспитании: Две моих свечи. Дочь Иерусалима
В интересной художественной форме автор дает практические ответы на актуальнейшие вопросы современной семейной жизни.

Если вы решили приобрести какую-либо технику, то рекомендуется сначала сравнить цены в различных магазинах. Например, приобретая хлебопечь, можно обратиться в самый крупный агрегатор цен - яндекс-маркет, но есть и специализированный сервисы по конкретному направлению.